Выписка из банка оказалась в почтовом ящике случайно. Марина не искала ничего. Но нашла то, что изменило всё, что она знала о своём браке и о человеке, с которым прожила четырнадцать лет.
Конверт лежал между квитанцией за воду и рекламой стоматологии. Белый, с синим логотипом банка, в котором у них не было счёта.
Марина поднималась по лестнице медленно, перебирая почту. Квитанцию сунула в карман куртки, рекламу смяла и бросила в пакет с мусором у двери. А конверт остался в руке.
Имя на нём было написано чётко: Дмитрий Алексеевич Ковалёв. Её муж. Банк, о котором она слышала только из телевизионной рекламы.
Она перевернула конверт. Обычная выписка по счёту. Ежемесячная.
- Мам, ты чего застыла? Холодно же.
Сын стоял в дверях босиком, в школьных брюках и футболке с динозавром, которую носил уже третий год, хотя рукава давно стали короткими.
- Иди обувайся, Лёша. Сквозняк.
Она зашла в квартиру, закрыла дверь и положила конверт на полку в прихожей. Под перчатки. Туда, где Дима не смотрит никогда.
Четырнадцать лет они были вместе. Познакомились на дне рождения общего приятеля, в кафе на Профсоюзной, где столы стояли так тесно, что она случайно задела его локтем и пролила на скатерть томатный сок. Он сказал: «Ничего, я всё равно не пью». И она засмеялась, потому что шутка была глупая, но он улыбался так, будто сам удивился, что она сработала.
Они поженились через полтора года. Свадьба была маленькая: двадцать человек в ресторане на окраине, белое платье из интернет-магазина, кольца из ювелирного на первом этаже торгового центра. Марина не жалела ни об одной детали. Ей нравилось, что всё было настоящее и негромкое.
Дима работал инженером на заводе по производству вентиляционного оборудования. Зарплата приходила на карту двадцать пятого числа. Марина знала это, потому что именно двадцать пятого они ехали в гипермаркет и закупались на две недели вперёд. А потом она докупала мелочи сама, с его же карты, потому что своей у неё не было до тех пор, пока три года назад не устроилась администратором в детский центр.
Все деньги были общие. Так было всегда. Так она думала.
Она не открыла конверт в тот вечер. И на следующий день тоже. Он лежал под перчатками, и каждый раз, проходя мимо, Марина чувствовала его присутствие, как горячую точку в холодной комнате.
Дима вернулся с работы в семь, как обычно. Разулся в прихожей, бросил куртку на крючок, чмокнул её в висок.
- Что на ужин?
- Картошка с курицей.
- Отлично.
Он прошёл в ванную, включил воду. Марина стояла у плиты и слушала, как он моет руки: длинно, тщательно, с мылом. Привычка с ковидных времён, от которой так и не избавился. Раньше ей нравилась эта его аккуратность. Сейчас она смотрела на конверт через стену, словно видела его насквозь.
За ужином Лёша рассказывал про школу. Про то, что Тимофеев из параллельного класса принёс на физику магнит и прилепил к батарее учительский свисток.
- Она заметила?
- Не сразу. А потом свистнула случайно, когда наклонилась.
Дима засмеялся. Марина тоже. Нормальный ужин. Нормальный вечер. Курица была немного пересушена, но никто не сказал.
После ужина Дима сел в кресло с телефоном. Лёша ушёл в свою комнату. Марина мыла посуду и думала о том, что конверт можно выбросить. Просто выбросить, не открывая. Ошибка почты. Чужой банк. Может, рекламная рассылка с его данными.
Но на конверте было написано «выписка по счёту». И адрес был их.
Она открыла его на третий день, когда Дима уехал на работу, а Лёша был в школе.
Села на табуретку в прихожей, прямо под вешалкой с куртками, и аккуратно отклеила край. Внутри был один лист. Формат А4, сложенный вдвое. Выписка за ноябрь. Счёт открыт в марте позапрошлого года.
Два года. Счёт существовал два года.
Марина провела пальцем по строчкам. Баланс на конец месяца: четыреста двенадцать тысяч рублей. Поступления: ежемесячные переводы по сорок тысяч. Списания: мелкие. Кофейня, заправка, интернет-магазин одежды. И один перевод физическому лицу на пятнадцать тысяч. Имени получателя в выписке не было, только номер карты.
Она перечитала три раза. Потом сложила лист обратно в конверт и убрала в сумку. В боковой карман, на молнию.
Руки не дрожали. Это удивило её саму. Она ожидала, что будет трясти, что подступят слёзы, что захочется позвонить маме или подруге. Но ничего. Только сухость во рту и странное ощущение, будто пол под ногами стал чуть наклонным.
Сорок тысяч в месяц. При зарплате, которую она знала, это была почти треть. Откуда?
Она налила воды из-под крана. Выпила стоя. Поставила стакан в раковину и пошла на работу.
В детском центре было шумно, как всегда по средам. Группа трёхлеток занималась лепкой, и коридор пах пластилином и мокрыми варежками, которые сушились на батарее у входа.
Марина сидела за стойкой и записывала детей на пробные занятия. Улыбалась родителям. Отвечала на вопросы. Внутри крутилась одна и та же мысль, как заевшая пластинка: четыреста двенадцать тысяч.
- Марин, ты как? Бледная какая-то.
Это Жанна, методист. Невысокая женщина пятидесяти двух лет с короткой стрижкой и привычкой носить яркие шарфы даже в помещении. Сегодня шарф был оранжевый.
- Нормально. Не выспалась.
- Чаю принести?
- Нет. Спасибо.
Жанна не ушла. Она присела на край стойки и посмотрела на Марину тем взглядом, каким смотрят женщины, которые уже всё прожили и видят чужую боль через стены.
- Если что-то случилось, ты скажи. Я не полезу, но я рядом.
Марина кивнула и опустила глаза в журнал записей. Буквы расплылись. Она моргнула, и они вернулись на место.
Весь день она работала на автомате. Записывала, считала, улыбалась. А в голове складывала: сорок тысяч умножить на двадцать четыре месяца. Девятьсот шестьдесят тысяч. Минус траты. Остаток: четыреста двенадцать. Арифметика сходилась. Всё сходилось, кроме одного: она не знала, зачем.
Вечером она приготовила борщ. Свёкла, капуста, картошка, говядина на кости. Варила долго, помешивая, глядя, как жидкость густеет и темнеет. Пахло чесноком и лавровым листом. Лёша забежал на кухню, заглянул в кастрюлю.
- О, борщ! Со сметаной?
- С чем же ещё.
Он умчался обратно. Марина услышала из комнаты звуки какой-то игры: выстрелы, взрывы, голос комментатора на английском.
Дима пришёл в четверть восьмого. На пять минут позже обычного. Раньше она бы не заметила. Сейчас заметила.
- Пробки? — спросила она, не оборачиваясь.
- Немного. На развязке у моста ремонт.
Он сел за стол. Она поставила перед ним тарелку. Густой, тёмно-красный борщ. Ложка сметаны посередине, как белый остров.
- Вкусно, — сказал он после третьей ложки.
- Спасибо.
Она ела медленно. Борщ обжигал нёбо, и она дула на каждую ложку, хотя обычно ела быстро, между делами, стоя. Сегодня она села напротив мужа и смотрела, как он ест. Как наклоняет голову, как держит хлеб в левой руке, хотя правша. Как вытирает губы тыльной стороной ладони, а не салфеткой.
Четырнадцать лет. Она знала о нём всё. Знала, что он храпит на правом боку, но не на левом. Что терпеть не может запах лилий. Что в детстве боялся лифтов и до сих пор поднимается пешком, если этажей меньше пяти.
И не знала про карту.
Первой мыслью было: женщина. Перевод на пятнадцать тысяч. Кофейни. Магазин одежды. Всё складывалось в картинку, которую она видела в чужих историях сотни раз. Муж завёл отдельный счёт, прячет деньги, тратит на другую.
Но что-то не складывалось.
Магазин одежды был мужской. Она проверила: забила название в поиск, пока Дима был в душе. Куртки, ботинки, термобельё. Ничего женского.
Кофейня была рядом с его работой. Она это тоже проверила. Одна и та же кофейня, два-три раза в неделю. Триста рублей, четыреста. Латте и круассан, скорее всего.
А перевод на пятнадцать тысяч был один. За весь ноябрь.
Марина лежала в темноте и слушала, как Дима дышит рядом. Ровно, глубоко. Он засыпал всегда мгновенно, будто кто-то щёлкал выключателем. Она завидовала этому умению все четырнадцать лет.
Если не женщина, тогда что? Зачем прятать деньги от жены, если не на другую жизнь?
Она повернулась на бок, лицом к стене. Обои в спальне были бежевые с мелким рисунком, похожим на листья. Они клеили их вместе, семь лет назад, и поссорились из-за того, что полосы не сошлись в углу. Дима тогда сказал: «Кто вообще смотрит в угол?» А она ответила: «Я смотрю». И он переклеил.
Сейчас она смотрела в этот угол и думала: может, он копит на что-то. На машину. На ремонт. На что-то, о чём хочет сказать потом, когда накопит.
Но тогда зачем прятать?
На пятый день она не выдержала.
Она ждала субботы. Лёша ушёл к другу с ночёвкой. Дима сидел на кухне и пил чай, листая что-то в телефоне. За окном темнело рано, фонари во дворе зажглись жёлтым, и свет от них ложился на потолок кухни косыми полосами.
Марина достала конверт из сумки. Положила на стол перед ним. Рядом с его кружкой, на которой нарисован медведь с удочкой.
Дима посмотрел на конверт. Потом на неё.
- Это что?
Она не ответила. Ждала.
Он взял конверт, повертел, увидел название банка. Пальцы чуть дрогнули. Едва заметно, но она увидела. За четырнадцать лет она научилась читать его руки лучше, чем лицо.
- Откуда это у тебя?
- Из почтового ящика. Пришло пять дней назад.
Он положил конверт на стол. Не открыл, хотя внутри было пусто: выписку Марина хранила отдельно.
- Марин.
- Дим.
Тишина. Холодильник гудел. За стеной у соседей работал телевизор: какое-то шоу с аплодисментами.
- Я могу объяснить.
- Можешь.
Он потёр лицо ладонями. Это его жест, привычный с тех пор, как она его знала. Так он делал, когда не знал, с чего начать. Когда рассказывал про сокращение на работе пять лет назад. Когда сообщил, что его мать попала в больницу.
- Я открыл этот счёт два года назад.
- Я видела. Март позапрошлого.
Он кивнул.
- Я получаю больше, чем говорил.
Марина почувствовала, как стул под ней стал жёстче. Или это она сама напряглась, выпрямилась, и лопатки упёрлись в спинку.
- Насколько больше?
- На сорок. Каждый месяц. Уже два года.
Её первым порывом было встать. Куда-то пойти, что-то сделать руками: включить воду, протереть стол, убрать тарелку. Но она осталась сидеть.
- Почему?
Он молчал долго. Может, секунд тридцать. Но ей показалось, что прошло гораздо больше.
- Потому что я хотел чувствовать, что у меня есть что-то своё.
Это было не то, что она ожидала услышать.
Она ожидала объяснения. Причины. Логику. Долг. Кредит. Помощь кому-то из родни. Секрет, который имеет смысл. Что-то, что можно разложить по полочкам, обдумать, принять или не принять.
А он сказал: «что-то своё».
И она не знала, что с этим делать.
- Что это значит? — спросила она тихо.
Дима смотрел в стол. Кружка с медведем стояла перед ним, и чай давно остыл.
- Мы всегда жили на общие. Это нормально. Я не жалуюсь. Но каждая покупка, каждый перевод, каждые сто рублей на кофе, и ты видишь, и ты спрашиваешь. Не потому что контролируешь. Просто потому что всё на виду.
- Я никогда не контролировала.
- Я знаю. Но я всё равно чувствовал, что не могу потратить двести рублей, не думая, как это выглядит.
Марина сглотнула. Горло было сухое.
- Двести рублей.
- Не в деньгах дело.
- А в чём?
Он поднял глаза. Тёмно-серые, почти чёрные в вечернем свете. Морщины у уголков стали глубже за последние два года. Или она просто раньше не замечала.
- Я хотел пространство. Не от тебя. Для себя.
Она встала. Ноги затекли, и она стояла, опираясь о край стола, пока кровь не вернулась. Потом подошла к окну.
Фонари всё так же горели жёлтым. Во дворе кто-то выгуливал собаку: маленькую, лохматую. Собака тянула поводок к дереву, а хозяин стоял и курил, не обращая внимания.
- Перевод на пятнадцать тысяч. Кому?
- Матери.
- Твоей маме?
- Да.
- Она просила?
- Нет. Я сам. Ей пенсии не хватает на лекарства.
Марина обернулась.
- Я бы не была против. Ты это знаешь.
- Знаю. Но тогда бы это были наши деньги. А я хотел, чтобы это были мои.
Она не спала в ту ночь. Дима заснул, как обычно, мгновенно. Она лежала и смотрела в потолок, на котором свет от фонаря рисовал косую полосу, медленно сдвигавшуюся с ходом ночи.
Что-то своё.
Она пыталась найти в себе злость, но злости не было. Была обида, да. Тупая, ноющая, как зуб, который болит не сильно, но постоянно. Он врал два года. Не словами, а молчанием. Каждый двадцать пятый день каждого месяца она смотрела на сумму на экране и верила, что это всё.
А это было не всё.
Она повернулась и посмотрела на его спину. Широкая, знакомая. Родинка на левой лопатке, похожая на запятую. Он дышал ровно, и его спина чуть поднималась и опускалась, и она вдруг подумала: вот человек, которого я знаю лучше всех на свете, и он два года жил параллельную жизнь. Не с кем-то. Сам с собой.
И почему-то это было больнее, чем если бы он тратил эти деньги на другую женщину.
Потому что от измены можно оттолкнуться. Злость даёт энергию. Предательство имеет лицо и имя, с ним можно бороться или от него уйти. А как уйти от того, что мужу просто было тесно? Что ему не хватало воздуха в том пространстве, которое она считала общим домом?
Утром она сварила кофе. Две чашки: ему крепкий, себе с молоком. Он вышел на кухню небритый, в старой футболке и спортивных штанах, и сел на своё место.
- Спасибо, — сказал он, обхватив кружку обеими руками.
Марина села напротив.
- Я думала всю ночь.
- Я знаю. Ты ворочалась.
Она кивнула.
- Мне больно не из-за денег. Ты понимаешь?
- Понимаю.
- Ты два года смотрел мне в глаза и молчал.
- Да.
- И при этом ты хороший отец, хороший муж, ты помогаешь маме, ты не изменял.
- Нет.
- И мне от этого ещё хуже.
Он поставил кружку. Медведь с удочкой смотрел на Марину стеклянным нарисованным глазом.
- Почему хуже?
- Потому что я не могу на тебя злиться так, как мне хочется. У меня нет для этого основания, которое можно назвать вслух. Ты не украл. Ты заработал. Ты имеешь право. И ты всё равно обманул.
Дима молчал.
- Ты обманул не деньгами. Ты обманул доверием. Мы четырнадцать лет делили всё. Я так думала. А ты думал иначе. И ничего не сказал.
Она позвонила маме. Не в тот день, а через два дня, когда уложила мысли в какой-то порядок.
Мама жила в Калуге, в квартире, где Марина выросла. Двухкомнатная хрущёвка с окнами на тополь, который за тридцать лет стал огромным и закрывал весь свет.
- Мам, можно вопрос?
- Можно.
- Папа когда-нибудь прятал от тебя деньги?
Молчание. Потом мама засмеялась. Не весело, не горько. Просто засмеялась.
- Все прячут, Марин. Вопрос в том, сколько и зачем.
- Папа прятал?
- У него была заначка в гараже. В банке из-под гвоздей. Я знала с первого дня.
- И не сказала?
- А зачем? Ему было важно думать, что у него есть секрет. Мужикам это нужно. Не деньги, а ощущение.
- Мне это не нравится.
- Мне тоже не нравилось. Но я выбрала, на что тратить злость. Банка с гвоздями не прошла отбор.
Марина сидела на кровати, подтянув колени к груди. В комнате пахло стиральным порошком: она утром загрузила машинку.
- Мам, а если это не банка с гвоздями? Если это четыреста тысяч?
Пауза.
- Это другой разговор, дочка.
Она не стала кричать, не стала собирать вещи, не стала звонить подругам. Она сделала другое: пошла в банк и открыла свой счёт.
Не из мести. Из симметрии.
Администраторская зарплата была небольшая: тридцать две тысячи. Но она решила откладывать пять тысяч каждый месяц. Просто чтобы было.
Когда она рассказала об этом Диме, он побледнел.
- Зачем?
- Хочу чувствовать, что у меня есть что-то своё.
Он услышал свои слова. Она видела, как он их узнал. Как они вернулись к нему, как мяч от стены.
- Марин, это не одно и то же.
- Почему?
- Потому что ты делаешь это назло.
- Нет. Я делаю это для себя. Разница есть. Ты сам мне объяснил.
Он встал из-за стола и вышел из кухни. Она слышала, как он ходит по комнате, пять шагов в одну сторону, пять в другую. Маленькая комната, далеко не уйдёшь.
Прошла неделя. Они разговаривали мало, но не молчали враждебно. Просто стало меньше слов. Как будто оба экономили их, взвешивали каждое перед тем, как произнести.
Лёша ничего не замечал. Или делал вид. Ему было двенадцать, и в двенадцать мир состоит из школы, друзей, компьютера и борща на ужин. Родители существуют как декорация: пока не трещит, значит, стоит.
В среду Марина пришла с работы раньше обычного. Детский центр закрыли на санобработку, и она оказалась дома в три часа дня. Квартира была пустая и тихая. На кухне капал кран, который Дима обещал починить с сентября.
Она села за стол и достала выписку. Перечитала ещё раз. Кофейня. Кофейня. Заправка. Кофейня. Интернет-магазин. Перевод.
И вдруг увидела то, чего не замечала раньше.
Одна из строчек: списание, октябрь, восемь тысяч девятьсот. Магазин детских товаров. Она знала этот магазин, потому что сама там покупала Лёше рюкзак в начале учебного года.
Восемь тысяч девятьсот. Она открыла телефон и зашла на сайт магазина. Стала искать. Что можно купить на эту сумму? Рюкзак. Куртка. Комплект зимней формы.
Но Лёше она сама покупала всё это. На общие деньги. С общей карты.
Тогда для кого?
Она не спросила сразу. Два дня носила этот вопрос в себе, как камень в кармане: тяжёлый, круглый, занимающий всё пространство.
В пятницу вечером, когда Лёша лёг спать, она зашла в комнату, где Дима читал. Он сидел в кресле с планшетом, ноги на подлокотнике, носки в полоску.
- Дим.
- Да.
- В октябре ты потратил почти девять тысяч в детском магазине. Зачем?
Он опустил планшет. Не сразу, а медленно, будто выигрывал время.
- Марин.
- Я спрашиваю спокойно. Я хочу знать.
Он снял ноги с подлокотника и сел прямо.
- У Вити на работе ситуация. Жена ушла, двое детей. Младшей четыре. Ему не хватает.
- Витя, твой напарник?
- Да.
- Ты купил его детям одежду?
- Зимнюю куртку и сапоги. Для младшей.
Марина прислонилась к дверному косяку.
- За два года, сколько ты отдал другим людям?
- Не знаю. Не считал.
- Посчитай.
- Зачем?
- Потому что это были и мои деньги тоже. Даже если ты так не считаешь.
Он убрал планшет на подлокотник.
- Ты права.
- Я знаю.
Они просидели на кухне до двух ночи. Чай остывал и согревался снова, чайник вскипал четыре раза. За окном шёл мокрый снег, первый в этом году, и хлопья прилипали к стеклу, таяли и стекали вниз тонкими дорожками.
Дима рассказывал. Не оправдывался, не объяснял. Просто рассказывал.
Про то, как два года назад ему подняли зарплату, а он не сказал, потому что хотел посмотреть, каково это: иметь деньги, о которых никто не знает. Не тратить их, а просто знать, что они есть. Как подушка безопасности. Как воздух.
- Я не планировал врать вечно. Хотел накопить на первый взнос по ипотеке и сказать: вот, смотри, я могу.
- Ипотеке на что?
- На квартиру побольше. Лёше нужна нормальная комната. Не эта кладовка.
Марина моргнула.
- Ты копил на квартиру?
- На первый взнос. Да. Но потом начал тратить. Маме. Вите. На себя. И понял, что дело не в квартире. Мне просто нравилось решать самому.
Она обхватила кружку руками. Фаянс был тёплый, чуть шершавый от микротрещин.
- А мне, значит, нельзя решать самой?
- Можно. Конечно, можно. Я просто не додумался, что тебе тоже нужно.
- Вот именно.
Снег за окном стал гуще. Дорожки на стекле слились в сплошную плёнку воды.
Следующие две недели были странными. Не плохими. Не хорошими. Другими.
Они стали разговаривать по-другому. Не о деньгах, а о вещах, которые стоят за деньгами. О том, что Марина пять лет хотела поехать на море одна, без семьи, на три дня, просто чтобы побыть собой. Не женой, не мамой. Просто Мариной.
- Почему не сказала?
- Потому что это звучит эгоистично.
- Это не эгоистично.
- Я знаю. Но звучит.
О том, что Дима мечтал записаться на курсы столярного дела. Два раза в неделю, вечером. Мастерская была в соседнем районе, и он даже узнал расписание, но не пошёл, потому что «куда я денусь по вечерам, ты подумаешь чёрт-те что».
- Я бы не подумала.
- А я побоялся.
Эти разговоры были некомфортными. Как разминка после долгого сна: тело ноет, суставы хрустят, но кровь начинает двигаться.
Марина поймала себя на том, что злится и одновременно чувствует облегчение. Злится, потому что он молчал. Облегчение, потому что она тоже молчала. И обоим стало понятно, сколько всего они не говорили друг другу, пока делили борщ и квитанции.
В декабре она поехала на море. Три дня в Сочи, в маленьком отеле на третьей линии. Номер пах хвойным освежителем и немного сыростью, но из окна было видно полоску моря между домами.
Она гуляла по набережной. Пила кофе в одиночестве. Читала книгу, которую начала полгода назад и не могла дочитать, потому что дома всегда кто-то звал, кому-то что-то было нужно.
Дима написал вечером первого дня: «Лёша поел. Уроки сделал. Мы нормально».
Она ответила: «Хорошо».
Не добавила ни смайлика, ни сердечка. Просто «хорошо». И это было правдой.
На второй день она ходила по берегу и собирала камни. Гладкие, обкатанные, в ладонь. Серые и белые. Один был с прожилкой, похожей на трещину. Она положила его в карман и потом привезла домой.
На третий день позвонила мама.
- Ну что? Отдохнула?
- Не знаю ещё. Мне нужно больше времени, чтобы понять.
- Это хороший ответ, дочка.
Когда она вернулась, квартира пахла иначе. Дима что-то жарил на кухне: лук, мясо. Лёша сидел на табуретке и чистил картошку, роняя очистки мимо миски.
- Мам! Мы тебе ужин готовим!
- Вижу.
Она поставила сумку в прихожей. Дима вышел из кухни, вытирая руки о полотенце.
- Привет.
- Привет.
Он не обнял. Она не шагнула навстречу. Между ними было полтора метра и что-то новое, чему она пока не могла подобрать слова.
- Я закрыл тот счёт, — сказал он.
Она достала из кармана куртки камень с прожилкой. Положила на полку в прихожей. Туда, где раньше лежал конверт.
- Не нужно было закрывать.
- Что?
- Не нужно. Ты имеешь право. И я имею право. Нам просто нужно было об этом знать.
Он смотрел на камень, потом на неё.
- Это откуда?
- С моря. Я привезла тебе.
Он взял камень. Повертел в пальцах. Провёл большим пальцем по прожилке.
- Спасибо.
- Только, Дим.
- Что?
- Больше никаких конвертов из почтового ящика. Если заводишь счёт, скажи. Я не буду проверять. Но я хочу знать.
Он кивнул.
Лёша крикнул из кухни:
- Картошка готова! Вы идёте или нет?
Они пошли на кухню. Марина села на своё место. Дима поставил перед ней тарелку: жареное мясо с луком, картошка, порезанная кривовато, с налипшими кусочками очистки.
- Лёша резал, — предупредил он.
- Вижу.
Она взяла вилку.
Ночью она не спала, но не потому что не могла.
Она лежала и слушала, как дышит Дима. Как за стеной Лёша ворочается на своей узкой кровати, которая ему давно мала. Как капает кран на кухне.
Камень лежал на полке в прихожей. Конверта там больше не было.
Она не простила. Не до конца. Прощение требует времени, больше, чем три недели и три дня в Сочи. Но она перестала считать. Не деньги. Обиды.
А кран нужно починить. Она напомнит утром. Или починит сама.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: