Глава 28
Больница стояла на сопке, в стороне от дороги, и подниматься к ней надо было пешком от стоянки, по выщербленным ступеням между голыми кустами. Олег шёл на полшага позади Кати и нёс её папку, чтобы у неё были свободны руки. Сложенную распечатку она из внутреннего кармана так и не достала. Несла на себе, у груди.
Шла она быстро, через ступеньку, и Олег, у которого ноги длиннее, едва держал её шаг. За всю дорогу от машины она не сказала ни слова и ни разу не сбилась, будто боялась: остановится перевести дух, и дальше не пойдёт. Наверху, перед входом, постояла секунду, поправила воротник и толкнула тяжёлую дверь сама, не дожидаясь, пока Олег её откроет.
Травматология была на четвёртом этаже, в торце. У дверей одной из палат стоял пост: молодой охранник в форме на стуле и стол с журналом. Дальше по коридору, у окна, спиной к свету, стоял человек, которого Олег знал. Громов. В сером пальто, с блокнотом в руке, тем самым, бумажным, в который он всё писал от руки, не доверяя технике.
Громов их увидел и пошёл навстречу. Посмотрел на Катю, на Олега, понял без слов, зачем они здесь.
— Не положено, — сказал он сразу. — Подследственный, охрана, режим. Свидание с потерпевшей не предусмотрено.
— Сергей Палыч, — сказал Олег. — Она его невеста была. Три года. Она имеет право спросить.
— Права у неё никакого нет, — сказал Громов. Убрал блокнот в карман. — А вот по делу польза может быть. Он со среды говорит. После того как до него в этой самой палате добрались свои и не дотянулись. Чудом не дотянулись. С тех пор его прорвало, и он мне три дня диктует. Но про неё, — Громов кивнул на Катю, — про неё и про её отца молчит. Может, при ней что и скажет.
Он понизил голос.
— Корпоративную сторону он мне всю выложил, — сказал он. — Через какие конторы гоняли, кто к иску руку приложил. Половину я и так знал. А вот зачем он к вам в семью лез, об этом ни слова. У него там заперто крепче, чем всё остальное. Это вы, может, и отомкнёте. Я нет.
Он повернулся к Кате.
— Десять минут, — сказал он. — Дверь настежь. Я стою на пороге, он, — кивок на Олега, — рядом. Руками не машете, ничего ему не передаёте, ничего у него не берёте. И учтите. Он не тот, кого вы помните. Его две недели назад предали те, на кого он работал. Человек, которого предали свои, опаснее любого. Ему терять нечего.
— Я знаю, кто он, — сказала Катя. — Я для того и пришла.
Громов посмотрел на неё ещё секунду, потом отступил в сторону от двери.
Олег вошёл первым, встал у стены. Громов остался на пороге. Катя прошла к кровати.
Андрей лежал поверх одеяла, в больничной рубахе. Правая рука у него была пристёгнута к кровати, грудь под рубахой перетянута, и от этого он дышал коротко, чтобы меньше напрягать бок. Лицо осунулось, скулы выступили, и было в нём теперь то, чего раньше Олег не видел: следы того, что человека действительно едва не убили. Но глаза остались те же. Он узнал Катю сразу и проследил за ней взглядом от двери до кровати, не повернув головы.
Палата была одиночная и голая: кровать, тумбочка, табурет, окно затянуто матовой плёнкой, чтобы снаружи не видели, кто внутри. На тумбочке стоял стакан чая, нетронутый, рядом ложка. Кто-то приносил. Он не пил.
— Пришла, — сказал он. Голос сел, осип, но в нём держалась прежняя ровная насмешка. — А я думал, не пустят. Папа не разрешит.
Катя остановилась в шаге от кровати. Достала из кармана сложенную распечатку, развернула и подняла перед ним, фотографией к нему, не подходя ближе.
— Я была сегодня в архиве, — сказала она. — Газеты тех лет. И у Дмитрия. Я знаю, кто ты.
Андрей опустил глаза на лист. Смотрел долго. Олег видел сбоку, как у него дёрнулась жилка на виске.
— Гречко, — сказала Катя. — Андрей Викторович Гречко. Сын Виктора Гречко. Ты не менял отчество три года. Сидел у меня за столом, и оно звучало при мне каждый день. Викторович. По отцу. По тому самому Виктору, которого мой отец пустил по миру пятнадцать лет назад.
В палате стало тихо. Постовой за стеной перевернул страницу журнала.
Андрей откинул голову на подушку и закрыл глаза. Когда открыл, насмешки в них уже не было.
— Долго же ты, — сказал он. — Я думал, ты умнее. Я тебе подсказывал. Дарил книги по тому делу, оставлял открытыми на нужной странице. Возил тебя мимо того участка и говорил, красивое место. Я хотел, чтобы ты сама догодалась. Чтобы это было честно. Ты не поняла намеков. Тебе было хорошо, и ты не хотела портить отношения.
— Расскажи, — сказала Катя. — Сам. Раз уж я пришла.
И он рассказал. Не сразу, кусками, останавливаясь перевести дыхание, держа бок. Но рассказал.
— Мне было десять, когда отца не стало, — сказал он. — Я помню всё. Как отец сначала смеялся, что это недоразумение, что они с Игорем разберутся, они же друзья. Как перестал смеяться. Как в один день в офисе выключили свет, потому что нечем платить. Как мать продавала кольца. Как отец сидел ночами на кухне и не ложился, а под утро я выходил, а он так и сидит. А потом его не стало, и на похоронах был весь город, и не было одного человека. Твоего отца. Он не пришёл. Прислал венок. Я этот венок помню лучше, чем гроб.
Катя стояла не двигаясь. Только пальцы у неё сжались на ремне сумки.
— Нас увезли в Самару, — сказал Андрей. — Мать сменила фамилию, чтобы за нами не тянулось прошлое. Чужой город, общага, две комнаты на коридор. Мать мыла полы в трёх местах и всё равно не вытягивала. Я в четырнадцать пошёл разгружать вагоны по ночам, чтобы она не одна тащила. И всё это время я знал, чьих это рук дело. Не банка. Не рынка. Одного человека. Я эту мысль утром брал, как зубную щётку, а вечером клал на место. Вырасту, вернусь и заберу у него всё, как он забрал у нас. Дом, дело, дочь. Особенно дочь. Чтобы он почувствовал то самое, что чувствовал мой отец, когда у него бизнес разрушали.
— Ресторан на набережной, — сказала Катя тихо. — Где ты сделал предложение. Ты выбрал именно его. Из его окон виден порт. Его порт. Ты хотел, чтобы я сказала «да» с видом на то, что он отнял у твоего отца.
Андрей не ответил, и молчание его было ответом.
— Я тогда плакала, — сказала Катя. — От счастья. А ты сидел напротив и смотрел мимо меня, в окно, на краны. Я думала, ты от волнения. Ты считал краны.
— Я считал краны, — сказал Андрей.
— А мать твоя, — сказала Катя. — Где она.
— Её не стало два года назад, — сказал Андрей, и голос у него на этом сел иначе, чем на всём остальном. — Не дождалась. Так и не узнала, что я вернулся и стою уже одной ногой в его доме. Может, и к лучшему, что не узнала. Она бы не одобрила. Она отца оплакала и хотела, чтобы я жил дальше, своей жизнью, а не нёс за ним эту гирю. Я не сумел жить своей. — Он перевёл дыхание, держа бок. — Мать у меня была хорошая. И последние её годы я провёл не с ней. Я провёл их у вас, за вашим столом, готовя твоё «да». Этого я себе не прощу. А тебе и подавно.
— И тебе помогли, — сказала Катя.
Андрей помолчал.
— Помогли, — сказал он. — Лет пять назад меня нашёл человек. Сам нашёл, я его не искал. Подсел в кафе, как к старому знакомому, заказал мне кофе. Сказал, что знает, чей я сын, знает про Рудную больше моего, и что у нас с ним общий интерес к одной фамилии. Он дал денег, столько, сколько я в Самаре за год не видел. Дал документы, настоящие, паспорт, диплом, прошлое, которого у меня не было. И показал вот это. — Андрей качнул головой в сторону, будто на что-то, лежащее в стороне. — Оригинал того протокола. Собрания по Рудной. Который твой отец пятнадцать лет считал сожжённым. У них он был всё это время. Лежал и ждал своего дня. Они мне его дали подержать, чтобы я поверил, что мы за одно. Я и поверил. Думал, я мщу за отца. А я был у них отмычкой. Они мной отперли вашу дверь, посмотрели, что внутри, а когда я попался, выкинули, как ломаную отмычку выкидывают. Сюда вот пришли, доламывать.
— Кто, — сказал от порога Громов. Негромко, не двигаясь.
— Я не знаю кто наверху, — сказал Андрей. — Со мной всегда говорил один и тот же человек, и я даже его настоящего имени не знаю. Знаю, что, когда я провалился, когда меня раскрыли и взяли, я стал им не нужен. Хуже, чем не нужен. Я стал тем, кто слишком много знает и лежит под слабой охраной. — Он повёл глазами на дверь, на постового за ней. — Десять дней назад сюда вошёл человек в халате, с тележкой, как санитар. Подошёл к этой кровати. Я спал. Проснулся от того, что нечем дышать, подушка на лице. Я цепью по перилу гремел, пока постовой не услышал. Тот ушёл по чёрной лестнице, его не нашли. С тех пор у двери круглосуточно сидят, и с тех пор я говорю. Не из совести. Из злости. Раз свои меня в расход, то и я их не пощажу. Всё, что знаю, я все расскажу, — кивок на Громова, — лист за листом.
— Протокол ты им отдал, — сказала Катя. — Тот, что теперь в иске. Из-за которого порт встал.
— Я, — сказал Андрей. — Это моя работа была. Дальше уже не я. Дальше те, кто берёт ваш порт по суду. Я своё сделал. Я к Игорю в дом вошёл и пожил там женихом его дочери. Дольше, чем надо было для дела. — Он впервые посмотрел Кате прямо в глаза. — Вот это ты хотела спросить. Было ли что-то настоящим. Не спрашивай. Тебе не понравится ответ, какой бы я ни дал. Скажу нет, не поверишь, потому что три года. Скажу да, возненавидишь себя, потому что я сын человека, которого убил твой отец. Живи без ответа на этот вопрос.
Катя стояла ещё секунду.
— И на прощанье, не из доброты, — сказал Андрей ей, когда она начала отворачиваться. — Они на порте не остановятся. Им не порт нужен. Им нужно всё, что у твоего отца есть, и сам он в придачу. Я это понял поздно, когда меня самого списали. А твой отец знает это давно. Он пятнадцать лет жил и ждал, что однажды в дверь постучат. Спроси его, отчего он не спал все эти годы. Раз уж ты сегодня всех спрашиваешь.
Катя опустила распечатку, сложила её обратно по той же линии и убрала в карман.
— Спасибо, — сказала она ровно. — Ты ответил на тот вопрос, с которым я шла. Только не на свой. На другой.
Она повернулась и пошла к двери. У порога остановилась, не оборачиваясь.
— Мне жаль твоего отца, — сказала она. — Правда жаль. Это единственное настоящее, что осталось во всей этой истории. Что мне правда жаль человека, которого я никогда не видела. Прощай, Андрей Викторович.
Она вышла. Олег за ней. Громов придержал его в дверях за локоть.
— Слышал про оригинал протокола и про человека, что его нашёл, — сказал он тихо. — Это в дело ляжет. И это меняет картину. Передай своему, пусть держится. Он не в одиночку подделывал, сейчас мы знаем, что его пятнадцать лет назад подделать заставили или купили. Разница большая. Для суда большая.
— Передам, — сказал Олег.
В коридоре Катя шла прямо, ровно, до самой лестницы. На площадке между этажами, где никого не было, остановилась, оперлась рукой о подоконник и постояла так, опустив голову, пока не выровнялось дыхание. Олег встал рядом и молчал. Он понимал, что сейчас любое слово будет лишним, а рука на плече и подавно. Дал ей время.
— Знаешь, что хуже всего, — сказала она, не поднимая головы. — Не то, что он меня не любил. Это я уже две недели как знаю и как-то живу. Хуже другое. Я ему верила больше, чем себе. Он говорил «красивое место», и я видела красивое место. Говорил «мы будем счастливы», и я была счастлива заранее, авансом. Смотрела на мир его глазами и не замечала, что в этих глазах одна бухгалтерия. Кран, кран, дом, дочь, отец. Сложить и забрать.
Олег молчал.
— Теперь буду смотреть своими, — сказала она и выпрямилась. — Поехали. К отцу.
В машине зазвонил телефон Олега. Дмитрий.
— По официальной линии чисто, — сказал Дмитрий. — Я через ЗАГС и через архив университета поднял. Андрей Викторович Гречко, год рождения сходится, мать сходится, перемена фамилии матери в две тысячи одиннадцатом сходится. Это он, без вопросов, хоть в суд неси. Поворот подтверждён со всех концов.
— Он сам всё сказал, — ответил Олег. — Только что. И больше даже. Его пять лет назад нашёл человек, дал денег и оригинал протокола. Тот, что теперь в иске. Андрей был у них входом в дом. А когда провалился, его свои и попытались убрать здесь, в палате.
Дмитрий присвистнул.
— То есть Веденин с этим иском не на пустом месте, — сказал он. — У них настоящий протокол на руках пятнадцать лет. Они его держали и достали, когда понадобилось. Значит, кто-то всё это время сидел и ждал. Это не наезд, Олег. Это длинная игра. С самого начала.
— С самого начала, — сказал Олег. — Я перезвоню.
Он убрал телефон. Катя смотрела в окно, на проплывающие сопки. Город сползал к воде, и в окнах его понемногу зажигался вечер.
— Слышала, — сказала она. — Подтвердилось.
— Подтвердилось.
— Тогда осталось одно, — сказала Катя. — Один вопрос. Не про Андрея. Про отца. — Она повернулась к Олегу. — Знал ли он. Когда Андрей вошёл в дом, когда мы обручились, когда я отцу его представила за ужином, у него на лице ничего не дрогнуло. Ни один мускул. Я думала, отец просто сдержанный. А теперь думаю другое. Я думаю, может, он сразу узнал. Фамилию мать сменила, а лицо у Андрея отцовское, я сегодня на снимке видела, одно лицо. Если отец знал Виктора Гречко пятнадцать лет назад, мог он не узнать его сына у себя за столом?
Олег молчал. Этот вопрос он себе тоже задал, ещё в архиве, и ответа у него не было.
Ехали к Игорю молча. Олег вёл, Катя смотрела в окно, и распечатку с колен больше не убирала и не складывала. За сопками садилось солнце, первое за всю неделю, и било в зеркала так, что Олег опустил козырёк. Он думал о том, что везёт дочь к отцу с уликой против отца, и что после этого вечера дом, к которому они едут, уже не будет тем, чем был утром.
Игорь был дома. Он открыл сам, в домашнем, без пиджака, и Олег впервые видел его таким, не за рабочим столом и не у окна на весь город, а просто немолодым человеком в дверях своей квартиры. По лицу его Олег понял: Игорь ждал. Не сегодня, так завтра, но ждал, что она придёт с этим.
— Заходите, — сказал Игорь. Отступил, пропуская. Посмотрел на лист у Кати в руке и не спросил, что это.
Катя не зашла дальше прихожей. Достала распечатку, развернула, протянула отцу.
— Я знаю про Рудную, — сказала она. — Я была в архиве. Я знаю, как ты получил тот участок и что стало с Гречко. Это я отдельно с тобой поговорю об этом. Сейчас я у меня другой вопрос. — Она держала лист перед ним. — Это его сын. Андрей. Тот Андрей. Сын Виктора Гречко сидел у тебя за столом, ел твой хлеб, надевал мне кольцо. Я спрашиваю тебя один раз, и ты мне ответишь, потому что больше я тебя ни о чём в жизни не попрошу. Ты знал?
Игорь взял лист. Опустил на него глаза.
И Олег, стоявший у двери, увидел то, чего Катя ждала и боялась дождаться. Игорь смотрел на фотографию молодого Андрея, на подпись внизу, и лицо его не сделалось удивлённым. Не было на нём изумления, какое бывает у человека, который видит чужую тайну впервые. Была усталость. Та самая, у окна. Усталость человека, перед которым положили то, что он давно знал и пятнадцать лет надеялся, что не положат.
Он держал лист, и молчал, и не говорил «нет».
— Папа, — сказала Катя, и голос у неё дрогнул в первый раз за весь день. — Скажи «нет». Просто скажи мне «нет». Я хочу поверить. Скажи, и я поверю.
Игорь поднял на неё глаза. Открыл рот. И закрыл. И в том, как он не сумел выговорить одно короткое слово, которое невиновный сказал бы не задумываясь, было всё.
Олег видел, как у Кати медленно опустилась рука с листом. Как она шагнула назад, к двери, не отрывая от отца глаз. Как Игорь шагнул за ней, протянул руку, и она руки не взяла.
— Катя, — сказал Игорь. — Дай объясню. Это не так, как ты сейчас думаешь.
— Завтра, — сказала она. — Не сегодня. Сегодня я уже не вынесу. Завтра ты сядешь и расскажешь мне всё, с самого начала. Про Рудную. Про Гречко. Про то, узнал ли ты его сына за моим столом и сколько молчал. И если соврёшь хоть в одном слове, я уйду из этого дома и не вернусь. Ни завтра, никогда.
Она вышла на лестницу.
Игорь остался стоять в дверях, с листом в руке, и не пошёл за ней. Олег задержался на пороге, между ними двумя, и впервые за всё время, что он работал на этого человека, не знал, за кем из них идти.
Следующая глава: