Финальный монолог Фигаро он не договорил — голос оборвался на полуслове. Четырнадцатое августа восемьдесят седьмого, Рига, сцена Оперного театра, гастроли Театра сатиры. Сорок шесть лет, белый камзол, рядом на скамье — гитара, которую он только что отложил. Зал думал, что так и задумано: артист отступает к беседке, делает паузу. А он отступал, потому что под ногами уже не было пола. Александр Ширвиндт, граф Альмавива, успел подхватить его за миг до падения и увёл за кулисы — на руках.
В тот вечер «Безумный день» играли восемнадцать лет подряд, и публика знала роль наизусть. Но того финала никто прежде не видел. Через два дня он не очнётся. А чтобы понять, почему именно эта сцена и именно эта беседка — нужно вернуться на сорок шесть лет назад, в московский роддом, где будущий Фигаро родился буквально за кулисами.
Мальчик, родившийся между двумя номерами
Седьмое марта сорок первого, Москва. Мать — Мария Миронова, отец — Александр Менакер, эстрадный дуэт, который вся страна потом будет знать по двум фамилиям на одной афише. Схватки у Марии Владимировны начались прямо во время концерта. Сына записали восьмым марта — чтобы день рождения совпал с женским праздником. Так он и появился: между двумя номерами, на стыке сцены и жизни.
И вот первая странность его биографии. До девяти лет он был Андреем Менакером. В пятидесятом, в разгар кампании против «безродных космополитов», родители тихо переписали сына на материнскую фамилию. Менакер стал Мироновым. Об этом в семье не говорили вслух — просто однажды в документах появилось другое слово.
Щукинское с отличием — и приговор внешностью
В пятьдесят восьмом он поступил в Щукинское училище. Учился жадно, выпустился в шестьдесят втором с отличием и в тот же год пришёл в Театр сатиры — туда, откуда уже не уйдёт никогда.
Здесь начинается интересное. Миронова долго не брали на серьёзные роли. Слишком красив, слишком лёгок, слишком обаятелен — амплуа «голубого героя», опереточного любовника. Режиссёры видели в нём фактуру, а не глубину. Он же хотел драмы. Эту тоску по серьёзному он будет нести всю жизнь — даже когда станет самым обожаемым комиком страны.
Гитара, контрабандист, Остап
Шестьдесят шестой — «Берегись автомобиля», ловкач Дима Семицветов. Шестьдесят восьмой — «Бриллиантовая рука», и роль, которая сделает его всенародным: Геша Козодоев, контрабандист в гавайской рубахе, поющий «Остров невезения» в исполнении на грани балета. Песню он отыграл так, что её до сих пор крутят на каждом застолье.
Потом — Остап Бендер в «Двенадцати стульях» Захарова. Жених Фадинар в «Соломенной шляпке». Министр-администратор в «Обыкновенном чуде» с его «Тысяча извинений». Каждая роль — праздник, лёгкость, искра. Зритель видел человека, которому всё даётся играючи.
А теперь главное: за этой лёгкостью пряталась железная, изматывающая работа. Миронов репетировал до изнеможения, переписывал тексты песен, доводил каждый жест. Лёгкость на экране стоила ему пота за кулисами. Тот, кто казался баловнем судьбы, был самым дисциплинированным актёром театра.
Фигаро, которого он играл восемнадцать лет
В шестьдесят девятом Валентин Плучек поставил «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Миронов получил заглавную роль — и не отдал её никому до самого конца. Восемнадцать лет один и тот же спектакль, один и тот же белый камзол, один и тот же монолог слуги, который умнее своих господ.
Фигаро был его настоящей ролью. Не комик из кино — а человек, который под маской весельчака прячет боль, усталость, обиду на несправедливость мира. В этой роли Миронов наконец играл то, чего ему всю жизнь не давали: драму внутри комедии.
В семьдесят четвёртом — заслуженный артист РСФСР, в восьмидесятом — народный. Две жены: актриса Екатерина Градова, от которой осталась дочь Маша, тоже ставшая актрисой Театра сатиры; и Лариса Голубкина. Дом, друзья, обожание миллионов. Казалось, у этого человека есть всё.
Тогда он ещё не знал, что носит в себе больной сосуд, о котором годами никто не догадывался.
Последний выход в белом
Лето восемьдесят седьмого, гастроли в Риге. Он жаловался на головные боли, но списывал на жару и усталость — артист на гастролях не отменяет спектакли. Четырнадцатого августа давали «Фигаро». Зал полный. Он отыграл почти всё — лёгкий, искрящийся, как всегда.
И в финале, на последнем монологе, голос его оборвался. Он отступил к декорации-беседке, словно ища опору. Те, кто сидел в зале, решили — режиссёрская пауза, артист держит мгновение. А за кулисами уже всё поняли. Ширвиндт подхватил его. Занавес дали раньше времени.
Шестнадцатого августа восемьдесят седьмого его не стало. Сорок шесть лет. Разрыв сосуда в мозге — то, что носят в себе годами, не зная. Похоронили на Ваганьковском.
Самое горькое в этой истории даже не то, что он умер так рано. А то, что он умер ровно там, где хотел быть всю жизнь — на сцене, в роли, которую любил, в белом костюме Фигаро. Человек, мечтавший о драме, сыграл свою главную драму без слов — и зал аплодировал ей стоя, ещё не зная, что аплодирует прощанию.
Читайте также
Боярыня Морозова: надгробие 1682 года цело, а могилу в Боровске потеряли
Ахматова: поэму «Реквием» знали наизусть 11 человек — и ни один не предал
Александр Блок: сердце, которое заняло полгруди — и остановилось