Аудиоверсию слушать здесь: https://vkvideo.ru/video-235488107_456239062
Тайна отца Брауна
Фламбо – некогда один из самых известных преступников Франции, а позже частный детектив в Англии, давно отошел от дел. Поговаривали, что карьера преступника помешала карьере детектива, возбуждая в нем слишком много угрызений совести. В любом случае, удалившись от жизни, полной романтических побегов и трюков, он нашел себе пристанище, которое многие бы сочли весьма подходящим – замок в Испании. Замок, однако, хоть и солидный, но относительно небольшой, черный виноградник и зеленые полоски садовых грядок оживляли респектабельный склон бурого холма, на котором он расположился. Ибо Фламбо, несмотря на все свои сногсшибательные авантюры в прошлом, обладал тем, что присуще многим латинянам, но совершенно чуждо, к примеру, не меньшему числу американцев – способностью находить умиротворение в покое. Так многие владельцы блистательных отелей мечтают лишь о жизни скромного пейзанина, а французы лавочники из глубинки ровно в тот момент, когда вот-вот готовы стать мерзавцами-миллионерами и скупить все лавки на торговой улице, вдруг бросают все, чтобы тихо и комфортно вернуться к домашнему уюту и домино. Вот и Фламбо случайно, практически внезапно влюбился в испанскую красавицу, женился, обзавелся большим семейством и не выказывал и намека на то, что хотел бы покинуть границы своих владений.
Но в одно прекрасное утро домочадцы заметили, что он вне обыкновения обеспокоен и возбужден. Он даже обогнал мальчишек, пробежав большую часть пологого склона навстречу гостю, который еще только пересекал долину и виднелся лишь черной точкой в отдалении.
Черная точка постепенно увеличивалась по мере приближения, но практически не меняла своих очертаний, поскольку, грубо говоря, она все так же оставалась круглой и черной. Черные одежды священников не были в диковинку для здешних холмов, но в этих одеждах, хоть и клерикальных, было что-то одновременно будничное и почти лихое в сравнении с рясой или сутаной, это и выдавало в путнике человека с северо-западных островов так же ясно, как если бы на нем была табличка «Клэпхэм-Джанкшен». Он нес короткий толстый зонт с тяжелым набалдашником, при виде которого его латинский друг практически расплакался от умиления, так часто этот зонт фигурировал в приключениях, которые им пришлось пережить вместе когда-то давным-давно. Это был английский друг француза, отец Браун, посетивший его с таким долгожданным и так долго откладывавшимся визитом. Все это время они не теряли связи, но не виделись уже много лет.
Вскоре отец Браун освоился в семейном кругу, большом настолько, что возникало ощущение принадлежности к полноценному товариществу или общине. Его познакомили с деревянными расписными и позолоченными образами Трех Королей, что приносят детям подарки на Рождество; ведь Испания – страна, где дела детей значат очень много в домашней жизни. Познакомили с кошкой и собакой и прочими обитателями фермы. Познакомился он и, как оказалось, с одним из соседей, кто, как и он, принес в эту долину стиль и обычаи дальних стран.
В третий день своего пребывания в маленьком замке священник увидел там статного незнакомца, выражавшего свое почтение испанскому семейству такими поклонами, каких бы не изобразил и испанский гранд. Это был высокий худой седоволосый и очень красивый джентльмен с руками, манжетами и запонками, ошеломлявшими своим сверхъестественным лоском. Но в длинном лице его не было ничего от томности, которая ассоциируется с высокими манжетами и маникюром на карикатурах, изображающих нашу собственную страну. Оно скорей привлекало своей живостью и проницательностью, а глаза – открытой настойчивой пытливостью, какая не часто сочетается с сединой. Уже одно это могло бы указать на национальность посетителя, не меньше, чем легкая гнусавость изысканной речи и несколько избыточное преклонение перед глубокой древностью всего европейского. Это несомненно был никто иной, как мистер Грэндисон Чейс из Бостона, американский путешественник, который оставил на время свои путешествия, арендовав по соседству схожий замок на схожем холме. Он наслаждался старым замком и дружелюбного соседа своего считал такою же местной древностью. Ибо Фламбо, как мы уже сказали, действительно выглядел человеком отошедшим от дел и пустившим корни так, как будто веками рос вместе со своими собственными виноградными лозами и смоковницами. Он вернул себе настоящую фамилию – Дюрок, поскольку прежнее имя «Фламбо», или факел, было лишь прозвищем, псевдонимом, под которым такие люди, как он, обычно ведут войну с обществом. Он любил свою жену и семью и никогда не уезжал дальше, чем требовалось для простенькой охоты, и для американского искателя приключений, он стал воплощением культа солнечной респектабельности и умеренной роскоши, которую американец благоразумно разглядел и оценил в людях Средиземноморья. Перекати-поле с Запада был рад на мгновение найти приют среди курганов Юга, хранивших память веков. Оказалось, что Мистеру Чейсу уже приходилось слыхать об отце Брауне, отчего он обращался к нему тоном, каким говорят со знаменитостями. В нем вдруг проснулся инстинкт интервьюера – тактичного, но упорного. Если он и вцепился в отца Брауна, как в зуб, то с исключительной ловкостью, не причиняя боли, как делают это американские дантисты.
Они сидели во внешнем дворике, частично прикрытом крышей, такие обычно устраивают при входе в испанские дома. Сумерки сгущались, обращаясь тьмой, горный воздух стремительно остывал после заката, и маленькая печка сверкала алыми глазами словно домовой, рисующий багровый узор на плитах дворика, но отсветы ее едва ли могли достигнуть нижних кирпичей огромной небеленой темной стены, что возвышалась за их спиной, теряясь в глубокой синей ночи. Фигура Фламбо, внушительного и широкоплечего, с большими усами, торчащими, словно сабли, почти растворялась в вечернем сумраке, когда он цедил из большой бочки темное вино и предлагал его гостям. На фоне его священник выглядел маленьким и съежившимся, будто бы спрятавшимся за печкой, американец же напротив элегантно подался вперед, опершись локтем о колено, черты его лица прекрасно прорисовывались в лучах света, глаза светились любопытством и интеллектом.
– Смею заверить вас, сэр, – говорил он, – мы считаем ваш успех в деле Ночного Убийцы величайшим триумфом в истории детективной науки.
Отец Браун пробормотал что-то невнятное, и кому-то в этом бормотании мог бы послышаться даже легкий стон.
– Мы хорошо знакомы, – уверенно продолжал незнакомец, – с описанными достижениями Дюпена и прочих вымышленных мастеров сыска таких, как Лекок, Шерлок Холмс, Ник Картер и другие. Всячески обозрев их, мы замечаем разницу в ваших собственных методах и подходах и методах других мыслителей, не важно вымышленных или реальных. Кто-то бы даже сказал, что разница, похоже, заключается скорей в отсутствии у вас метода, чем в методе как таковом.
Отец Браун помолчал, затем слегка вздрогнул, как будто бы пододвинулся к печке, и сказал:
– Прошу простить меня… Да… Отсутствие метода… Боюсь, даже отсутствие ума…
- Я бы сказал, строго научного структурированного подхода, - продолжил вопрошающий. – Эдгар По в нескольких небольших эссе, в форме диалога, раскрывает метод Дюпона, с его тонкими логическими связями. Доктору Ватсону пришлось выслушать довольно точное изложение метода Холмса с его пристрастием к деталям. Но ни у кого, похоже, нет полного анализа вашего метода. И мне говорили, отец Браун, что вы отказались прочесть курс лекций на эту тему в Штатах.
- Да, - подтвердил священник, хмурясь на печку, - отказался.
- Ваш отказ породил множество интересных предположений, - заметил Чейс. – Могу сказать, что есть те, кто утверждает, что вашу науку нельзя описать, поскольку это нечто большее, чем просто наука. Они говорят, ваш секрет не поддается объяснению, потому что это из области оккультного.
- Из области чего? – довольно резко переспросил отец Браун.
- Из области эзотерики в некотором роде, - ответил Чейс. – Могу сказать вам, люди изрядно поломали голову над убийством Гэллопа, Стейна, а затем старика Мертона, а сейчас еще убийство судьи Гвинна и Дэлмон, хорошо известный в Штатах, со своим двойным убийством. И всегда вы, каждый раз в центре событий и объясняете людям, как все произошло, но никогда не объясняете, как вы это узнали. Не удивительно, что некоторые начинают думать, что вам известно все, не глядя, так сказать. На примере этих ваших дел Карлотта Браунсон построила свою лекцию о мыслеформах. Сестринство Индианаполиса «Второе видение»…
Отец Браун все еще глядя на печку, произнес довольно громко, но так, будто не замечал, что кто-то его слушает:
- Ох, скажу я вам. Это никуда не годится.
- Ничем не могу помочь, - с иронией откликнулся мистер Чейс. – Сестринство «Второго видения» не так-то просто заставить замолчать. Я могу придумать только один путь остановить все это – раскрыть нам ваш секрет в конце концов.
Отец Браун шумно выдохнул, уронил свою голову на ладони, и замер на мгновение, словно охваченный внезапной безмолвной конвульсией мысли. Затем поднял голову и глухо сказал:
- Так тому и быть. Я должен рассказать секрет.
Потемневшими глазами он обвел всю, скрывающуюся во тьме сцену, от алых глаз маленькой печки до широкой древней стены, над которой все отчетливей сияли яркие южные звезды.
- Секрет.. – начал он и умолк, как будто не в силах продолжить. Затем собрался и произнес:
- Видите ли, это я убил всех этих людей.
- Что? – переспросил Чейс слабым голосом в абсолютной тишине.
- Всех этих людей убил я собственной персоной, - терпеливо повторил отец Браун. – Поэтому-то я и знаю, как все произошло.
Грэндисон Чейс вскочил во весь свой немалый рост так стремительно, как будто бы его взрывом подбросило. Глядя на всех сверху вниз он недоверчиво повторил вопрос.
- Я очень тщательно планировал каждое преступление, - пояснил отец Браун, - я представлял, как такое может быть исполнено, и какого склада или состояния ума человек может совершить это. И когда я был уверен, что чувствую себя точно так же, как убийца, в этот момент, конечно же, я уже знал кто он.
Чейс прерывисто выдохнул:
- Как вы напугали меня! На мгновение я вправду подумал, что вы убийца. Лишь на мгновение, будто вспышка, перед моими глазами мелькнули заголовки во всех газетах Соединенных Штатов: «Святоша-сыщик разоблачен! Он убийца! Сто преступлений отца Брауна». Ну, конечно, если это просто фигура речи, означающая, что вы пытались реконструировать психологию…
Отец Браун резко постучал по печке маленькой трубкой, которую собирался набить, лицо его исказило раздражение, так для него не характерное:
- Нет, нет, нет! – Воскликнул он почти в гневе: - Я вовсе не имел ввиду лишь фигуру речи. Вот что получается, когда пытаешься говорить о серьезных вещах… Что толку в словах?.. Стоит заговорить о моральных ценностях, и люди непременно подумают, что это всего лишь фигура речи. Настоящий живой человек о двух ногах как-то раз сказал мне: «Я верю в Святого духа лишь в духовном смысле». Естественно, я ответил ему: «В каком другом смысле вы могли бы него верить?» А он решил, что это значит, что не нужно верить вовсе ни во что, кроме эволюции, или этического братства, или еще какой-нибудь чепухи… Я говорил вам о том, что я действительно видел и ощущал себя убийцей. Физически, в материальном смысле я не убил ни одного человека, но дело не в этом. Любой кирпич или машина могли бы убить их физически. Я говорил о том, что думал, думал о том, как человек может дойти до того, чтобы сотворить подобное, до тех пор пока не осознавал, что я и на самом деле таков, во всем, кроме финального согласия с преступлением. Когда-то такой метод предложил мне мой друг, в качестве своего рода духовной практики. Я полагаю, он перенял его у Папы Льва XIII, который всегда был для меня примером.
- Боюсь, - все еще с сомнением сказал Американец, глядя на священника, как на диковину, - что вам придется еще много чего объяснить прежде, чем я смогу понять о чем вы говорите. Наука сыска…
Отец Браун щелкнул пальцами все с тем же раздражением:
- Достаточно! Здесь мы и расходимся с вами. Наука это великая вещь, когда это действительно наука. Это одно из величайших слов в мире в своем настоящем значении. Но что же эти люди имеют ввиду в девяти случаях из десяти, когда используют его в наши дни? Когда говорят, что сыск – это наука? Когда говорят, что криминалистика – это наука? Они имеют ввиду, что человека нужно препарировать и изучать, как огромное насекомое, трезвым и беспристрастным взглядом, так они это называют; мертвым и дегуманизированным, так называю это я. Они хотят держаться от него подальше, как от какого-то доисторического монстра, всматриваться в очертания его «преступного черепа», как если бы это был какой-то жуткий нарост, как рог у носорога. Когда такие ученые рассуждают о типах и классах, они никогда не подразумевают себя, но всегда соседа, скорей всего, бедняка. Не отрицаю, иногда беспристрастный взгляд на вещи очень полезен, хотя в одном он абсолютно противоположен науке. Это не знание, это скорее искажение того, что мы знаем. Это, все равно, что относиться к другу, как к незнакомцу, представлять что-то привычное далеким и мистическим. Это все равно что сказать, что у человека не нос между глаз, а хоботок, а ночью он не спит, а раз в двадцать четыре часа падает с ног в приступе бесчувственности. А то, что вы называете моим «секретом» - полная противоположность такому подходу. Я не пытаюсь разглядывать убийцу снаружи. Я пытаюсь очутиться внутри него… Во истину, это нечто большее, не так ли? Я внутри человека. Я всегда внутри него, двигаю его руками и ногами; но я жду, пока не буду уверен, что я на самом деле внутри: думаю его мыслями, сражаюсь с его страстями; пока не почувствую себя в позе его сгорбленной, пристально вглядывающейся в окружение ненависти, пока не увижу мир его налитыми кровью и прищуренными глазами, наблюдающими сквозь шоры его слабоумной сосредоточенности, ищущими самый прямой и короткий путь к луже крови. Пока по-настоящему не стану убийцей.
- О! – воскликнул мистер Чейс, лицо его вытянулось и выглядело угрюмо, он добавил: - И это то, что вы называете духовной практикой.
- Да, - подтвердил отец Браун, - Это то, что я называю духовной практикой.
После короткой паузы он подвел итог:
- Это настолько по-настоящему духовное упражнение, что я предпочел бы не рассказывать о нем. Но не могу же я отпустить вас вот так, и позволить рассказывать потом всем вашим соотечественникам, что у отца Брауна есть магический секрет, связанный с мыслеформами? Я плохо объясняю, но это правда. Ни один человек не может стать хорошим, не познав, насколько он плохой, или может быть плохим; пока по-настоящему не поймет, как мало у него права на весь этот снобизм, насмешки и рассуждения о «преступниках», как будто те какие-то обезьяны в далеком лесу; пока не избавится от этого грязного самообмана, разглагольствований о «низших классах» и «неполноценных черепах»; пока не выдавит из своей души последнюю каплю фарисейского елея; пока его единственной надеждой будет лишь то, как изловить преступника и удерживать его в целости и сохранности для своих опытов.
Фламбо вышел вперед, наполнил большой бокал испанским вином и поставил его перед своим другом, как до этого уже поставил другой перед американцем. После чего в первый раз за вечер заговорил:
- Полагаю, у отца Брауна имеется новая серия тайн. Мы на днях говорили о них. За то время, что мы не виделись, ему пришлось иметь дело с престранными людьми.
- Да, я более-менее знаю эти истории, но не в приложении… - начал Чейс, задумчиво поднимая бокал, – вы не могли бы на каком-нибудь примере… Мне интересно… я имею ввиду, эту последнюю серию вы распутывали в этом самом интроспективном стиле?
Отец Браун тоже поднял бокал, и в мерцании огня красное вино стало прозрачным, представив священника будто бы святым мучеником на кроваво-красном стекле витража. Багровое пламя словно бы поглотило его, приковало взгляд, и он погружался все глубже и глубже, будто это была единственная чаша, вместившая, как море, всю кровь человеческую, а его душа – ныряльщик, навечно и покорно погружающийся во мрак извращенных фантазий, ниже самых низменных чудовищ и самого древнего ила. В этой чаше, как в алом зеркале, он видел последние дела свои, мелькающие в багрянце теней; примеры того, что от него требовали товарищи, колышущиеся символическими образами в отсветах; и перед его взором проплывали все истории, которые здесь рассказаны.
Вот сияющее вино обернулось алым закатом над темно-бурыми песками, над бурыми фигурками людей: один упал, а другой бежит к нему. Вот закат, распался на части, и уже красные фонарики, покачиваются на деревьях в саду, мерцает пруд багряными отблесками; а затем все цвета опять собрались воедино огромной розой красного кристалла, драгоценного камня, что озарил весь мир, как красное солнце, оставив в тени лишь долговязый силуэт в высоком головном уборе, какой носили древние священники; затем все подернулось дымкой, пока не исчезло совсем, и только пламя непокорной рыжей бороды, плескалось на ветру над дикой серой пустошью.
Все эти образы, которые, позже возможно, могут предстать в другом свете и настроении, нежели сейчас, всколыхнулись в памяти отца Брауна в ответ на вызов и начали складываться в сюжеты и аргументы.
– Да, – сказал он, медленно поднося бокал к губам, – Как сейчас помню…
Дело первое: Зеркало судьи
Джеймс Бэгшоу и Уилфред Андерхилл будучи старыми друзьями любили прогуляться вечерком лабиринтом тихих, пустынных улочек предместья большого города, где они жили, сворачивая от одного переулка к другому и неспешно ведя беседу. Первый – крупный, темноволосый, добродушный мужчина с полоской черных усов служил в полиции и был профессиональным детективом; второй – изнеженного вида блондин с резкими чертами – детективом–любителем. Читателей лучших научно-популярных романов немало удивит тот факт, что говорил полицейский, а любитель слушал, причем, с видимым почтением.
- Наша профессия единственная, - говорил Бэгшоу, - в которой предполагается, что профессионал всегда неправ. Помилуйте, но никто не пишет романов, где парикмахер не умеет делать причесок и клиенты помогают ему себя стричь, или где кэбмен не может сдвинуть кэб с места, пока пассажир не объяснит ему философию кэбовождения. Я нисколько не отрицаю, что зачастую мы вынуждены следовать всяким формальностям, или иначе говоря, проигрываем из-за необходимости соблюдать правила. Но в чем романисты точно не правы, так это в том, что не дают нам никакой возможности добиться успеха, действуя по правилам.
- Без сомнения, - возразил Андерхилл, - Шерлок Холмс мог бы сказать, что он руководствуется законами логики.
- Возможно, и так, - ответил собеседник, - но я говорю о правилах коллективной работы. Это как работа в штабе армии. Мы объединяем информацию в общий фонд.
- А вы не думали, что детективные истории служат тому же самому? – осведомился его друг.
- Хорошо, давайте возьмем какое-нибудь воображаемое дело Шерлока Холмса и Лестрейда, полицейского-детектива. Шерлок Холмс, позвольте заметить, может догадаться о том, что совершенно незнакомый ему человек иностранец, только потому, что, переходя улицу, он посмотрел направо, а не налево. Я вполне готов согласиться с тем, что Холмс мог догадаться, и уверен в том, что Лестрейд не предположил бы ничего подобного. Но что все упускают из виду, так это тот факт, что полицейский, который не мог догадаться, мог бы просто знать об этом. Лестрейд мог это знать, просто потому, что его департамент обязан следить за всеми иностранцами, кто-то может сказать, что и за всеми соотечественниками тоже. Как полицейский, я очень даже рад тому, что полиция так много знает, поскольку каждый хочет делать свою работу хорошо. Но как гражданин, я иногда задаюсь вопросом, не слишком ли много они знают?
- Вы серьезно хотите сказать,- недоверчиво воскликнул Андерхилл, - что знаете всех незнакомцев на незнакомых улицах?! Что если бы из вот этого дома кто-нибудь вышел, у вас была бы о нем информация?
- Конечно, если бы это был домовладелец, - ответил Бэгшоу. – Этот дом снимает литератор англо-румынского происхождения. В основном он живет в Париже, но сейчас здесь в связи с какой-то своей пьесой в стихах. Его зовут Озрик Орм, он из новых поэтов, которых, на мой взгляд, если и можно читать, то с большим трудом.
- Но я имею ввиду всех людей на улице, - уточнил его компаньон. – Мне подумалось, как странно, ново и безлико все вокруг выглядит с этими высокими глухими стенами и домами, затерянными в большущих садах. Вы не можете знать о них все.
- Но что-то знаю. – возразил Бэгшоу. - Вот эта стена, например, вдоль которой мы идем, граница владений сэра Хэмфри Гвинна, больше известного, как судья Гвинн, это тот старый судья, что учинил изрядный скандал вокруг шпионажа во время войны. Следующий дом принадлежит богатому торговцу сигарами. Он приехал из Южной Америки, очень смуглый и выглядит, как настоящий испанец, но фамилия у него вполне английская – Буллер. Дом за ним… вы слышали этот звук?
- Что-то слышал, но, честно говоря, не могу сказать, что это было.
- Я знаю, что это, - ответил детектив, - это довольно тяжелый револьвер. Два выстрела и потом крик о помощи. Звуки прилетели с заднего двора судьи Гвинна, из этого рая мира и порядка.
Он быстро оглядел улицу и добавил:
- И единственные ворота на задний двор в полумиле отсюда на другой стороне. Хотелось бы мне, чтобы эта стена была чуть пониже, или я чуть полегче, но попытаться нужно.
- Смотрите, там стена ниже, - указал Андерхилл немного вперед, - и рядом растет дерево, оно может быть полезным.
Они поспешили туда и нашли место, где стена резко снижалась, почти наполовину уходя в землю, а из-нее свисали наружу ветви дерева, богато усыпанные яркими цветами и ясно различимые в золотистом свете уличного фонаря. Бэгшоу ухватился за кривой сук, перекинул ногу через низкую в этом месте стену, и в следующий момент они оба уже стояли среди колючек, растущих на границе сада, утопая в них по колено.
Ночной сад судьи Гвинна представлял собой довольно необычное зрелище. Он располагался на окраине предместья и в тени высокого темного дома, последнего на улице. Из дома не пробивалось ни огонька, все ставни были наглухо закрыты, по крайней мере с той стороны, что была обращена к саду. Но сам сад, вместо того, чтобы тонуть во мраке, весь мерцал беспорядочно разбросанными огоньками, будто от затухающего фейерверка, будто гигантская ракета упала и разбросала искорки меж дерев. Подойдя ближе, друзья разглядели, что это цветные лампочки, свисавшие с деревьев, словно драгоценные плоды Алладина, а особенно переливалось и мерцало тусклыми бликами круглое озерцо или пруд так, будто под ним горела лампа.
- Может здесь вечеринка? – спросил Андерхилл. – Сад выглядит иллюминированным.
- Нет, - ответил Бэгшоу. – У него такое хобби, и полагаю, он предпочитает устраивать иллюминацию, когда один. Любит забавляться со своим электрическим хозяйством и запускает его из того бунгало или из хижины, где он работает и держит свои бумаги. Буллер, который знает его очень хорошо, говорит, что цветные лампочки – это верный знак того, что судью лучше не беспокоить.
- Что-то вроде красных сигналов, предупреждающих об опасности, - заметил Андерхилл.
- Господи боже! Боюсь это и вправду сигнал об опасности! – воскликнул Бэгшоу и бросился бежать.
Мгновение спустя и Андерхилл увидел то, что видел сыщик.
Кольцо опалового света, охватывающее покатые берега пруда, подобно лунному ореолу, разрывалось двумя темными полосками или прожилками, которые при ближайшем рассмотрении оказались длинными черными ногами человека, упавшего вниз по склону, головой прямо в воду.
- Скорей, - резко выкрикнул детектив, - сдается мне…
Его голос затих, удаляясь. Бэгшоу со всех ног бежал через широкую лужайку, слабо освещенную искусственным светом, прямиком к лежащему у пруда телу. Андерхилл рысью припустил за ним той же дорогой, но вдруг произошло нечто, что озадачило его на мгновение. Бэгшоу, несшийся, как пуля, к черной фигуре на берегу светящегося пруда, неожиданно резко повернул и рванул еще быстрее к дому. Андерхилл понять не мог, что заставило сыщика изменить направление. В следующий момент, детектив исчез в тени дома, и из темноты долетели звуки борьбы и ругательства. Когда Бэгшоу появился вновь, он тащил за собой упирающегося маленького человечка с рыжими волосами. Пленник, очевидно, убегал, чтобы скрыться за зданием, когда более чуткие уши детектива уловили легкий, как копошение птичек в листве, шорох его шагов.
- Андерхилл, - обратился к другу Бэгшоу, - я бы попросил вас добежать до озера и посмотреть что там. А теперь, кто вы такой? – спросил он, останавливаясь. – Ваше имя?
- Майкл Флуд, - с вызовом ответил незнакомец. Это был неестественно худой маленький мужчина с крючковатым носом, слишком большим для его лица, которое в контраст с рыжей шевелюрой, было бледным, как пергамент. – Я здесь ни при чем. Я нашел его уже мертвым и перепугался. Я всего лишь хотел взять у него интервью для газеты.
- Вы всегда, чтобы взять интервью у знаменитости для прессы, - спросил Бэгшоу, - лезете через садовые стены?
И он мрачно указал на следы, идущие вдоль тропинки к клумбе и обратно.
Человечек, назвавшийся Флудом, изобразил не меньшую мрачность на своем лице.
- Иногда интервьюеру приходится и через стены перелезать, - сказал он, - потому что я не мог никого дождаться у парадной двери. Слуга вышел куда-то.
- Откуда вы знаете, что он вышел? – подозрительно спросил детектив.
- Потому что, - с практически неестественным спокойствием ответил Флуд, - Я не единственный, кто перелезает здесь через садовые стены. Сдается мне, что и вы сюда попали таким же образом. Но как бы то ни было, слуга уж точно, поскольку я собственными глазами видел его в тот момент, когда он спрыгивал со стены на другой стороне сада, у калитки.
- Почему он не воспользовался калиткой? – продолжал допрос сыщик.
- Откуда мне знать? – огрызнулся Флуд. – Потому что она была заперта, я полагаю. Но лучше бы вам его спросить, а не меня, вон он, как раз подходит к дому.
И в самом деле, другой смутный силуэт, начал прорисовываться в сумеречной тьме: приземистая фигура, с квадратной головой, в красном жилете, который был самой заметной деталью его потрепанной ливреи. Появившись, он с ненавязчивой поспешностью продвигался к боковой двери дома, пока Бэгшоу не окликнул его и не велел остановиться. Без особого желания тот подошел к ним ближе, явив тяжелое, желтое лицо, в котором было что-то азиатское, как и в гладких иссиня-черных волосах его.
Бэгшоу резко повернулся к человеку, назвавшему себя Флудом:
- Здесь есть кто-нибудь, кто может подтвердить вашу личность?
- Немногие, даже в стране, - буркнул Флуд. - Я только что приехал из Ирландии. И единственный человек, которого я знаю в округе, священник церкви Святого Доминика – отец Браун.
- Вы оба должны оставаться на месте, - объявил Бэгшоу и добавил, обращаясь к слуге: - А вы можете пройти в дом и позвонить в приход Святого Доминика. Спросите отца Брауна, не составит ли ему труда прийти сюда прямо сейчас. И не вздумайте выкинуть какой-нибудь фокус.
Пока энергичный детектив следил за тем, чтобы потенциальные беглецы не разбежались, его спутник, как ему и было указано, поспешил на место трагедии. Перед его взором предстала довольно странная картина и, безусловно, если бы трагедия не была трагедией, это выглядело бы весьма фантастично. Покойник (ибо даже самый беглый осмотр подтвердил, что это действительно покойник) лежал головой в пруду, и искусственный свет сиял вокруг его головы, словно нечестивый нимб. Лицо его было изможденным, почти зловещим, лоб лысым, а скудные кудри вокруг лысины напоминали серую железную стружку, но даже несмотря на рану в виске от выстрела, Андерхилл без труда узнал знакомые ему по портретам черты сэра Хэмфри Гвинна. Мертвец был одет в вечерний костюм, и его длинные тонкие, черные, почти паучьи ноги раскинулись под разными углами вверх по склону крутого берега, с которого он упал. И по какой-то странной, дьявольской прихоти кровь, все еще вытекающая из виска, медленно расходилась в люминесцирующей воде, закручиваясь змеевидными кольцами цвета прозрачных багровых облаков на закате.
Андерхилл не мог сказать сколь долго он стоял вот так, глядя на эту ужасную картину, пока не поднял голову и не увидел группу из четырех человек, стоявших над ним на берегу. Он был готов встретить Бэгшоу, его ирландского пленника и без труда догадался, что третий спутник – это слуга в красном жилете. В четвертом же мужчине была какая-то гротескная торжественность, странным образом сочетавшаяся с несочетаемым. Коренастый, с круглым лицом он был в шляпе, похожей на черный нимб. Наконец Андерхилл понял, что это и есть священник, и что-то в нем напомнило Андерхиллу одну из старых причудливых закопченых гравюр на тему «Пляски смерти».
Затем он услышал слова Бэгшоу, обращенные к священнику:
- Я рад, что вы подтвердили личность этого человека, но вы должны понимать, он все равно остается под подозрением. Конечно, он может быть невиновен, но все-таки он проник в сад нестандартным образом.
- Ну что ж, лично я думаю, что он не виновен, - отозвался маленький священник бесцветным голосом. – Но, разумеется, я могу ошибаться.
- Почему вы так считаете?
- Потому что он проник в сад нестандартным образом, - ответил клирик. – Как видите, я попал сюда обычным путем. Но я практически единственный, кто так поступил. Все лучшие люди, похоже, предпочитают лезть через стены в наши дни.
- Что вы подразумеваете под обычным путем? – спросил детектив.
- Ну, - сказал отец Браун, глядя на него совершенно серьезно, - я вошел через парадную дверь. Это и есть тот путь, каким я обычно попадаю в дома.
- Простите, - заметил Бэгшоу, - но разве это так важно, как вы вошли? Если, конечно, вы не намерены покаяться в убийстве.
- Да, думаю важно, - мягко ответил священник. - Дело в том, что, когда я входил через парадную дверь, я заметил нечто, что, как я полагаю, никто из вас не видел. И на мой взгляд, увиденное может быть как-то связано с произошедшим.
- И что это?
- Что-то вроде тотального погрома, - все тем же мягким голосом объяснил отец Браун. – Большое зеркало разбито, маленькая пальма опрокинута, а черепки от горшка валяются по всему полу. Почему-то мне показалось, что здесь что-то произошло.
- Вы правы, - согласился Бэгшоу после паузы. – Если все так, как вы описываете, то это определенно имеет связь с произошедшим.
- А если такая связь есть, - вкрадчиво сказал священник, - то по крайней мере один из присутствующих не имеет к этому никакого отношения, и это мистер Майкл Флуд, который попал сюда необычным способом, через садовую стену, и пытался уйти так же необычно. Именно эта необычность, выбранных им способов, и заставляет меня верить в его невиновность.
- Давайте войдем в дом, - резко предложил Бэгшоу.
Они направились к дому, слуга шел первым, Бэгшоу слегка отстал и заговорил с другом:
- Что-то не то с этим слугой. Назвался Грином, но какой из него «грин», посмотрите на его внешность. Однако, в том, что он действительно слуга Гвинна, похоже, сомневаться не приходится, по-видимому, его единственный постоянный слуга. И что странно, он категорически отрицает, что его хозяин вообще был в саду, живой или мертвый. Говорит, что старый судья уехал на званый ужин в Юридическую коллегию и к этому времени еще не должен был вернуться, поэтому-то он и позволил себе улизнуть из дому.
- А он, - спросил Андерхилл, - как-то объяснил, почему выбрал такой странный способ вернуться?
- Нет, ничего вразумительного,- ответил Бэгшоу, – добиться я от него не смог. Мне кажется, он чем-то напуган.
Войдя в дом через боковую дверь, они оказались в дальнем конце прихожей, которая шла вдоль стены всего дома прямиком к парадной двери, увенчанной старомодным веерным окном, довольно мрачным. Сквозь него уже начали пробиваться слабые серые лучи, рассеивая темноту, словно унылый, бесцветный восход, но был и другой источник света – в углу на подставке стояла единственная лампа с абажуром, тоже старинная. В ее лучах взору Бэгшоу открылся разгром, описанный Брауном. Высокая пальма с длинными раскидистыми листьями лежала на полу, ее темно-красный горшок разлетелся вдребезги. Его черепки валялись на ковре вперемешку со слабо поблескивающими осколками разбитого зеркала, пустая рама которого висела здесь же, на стене. Под прямым углом ко входу и прямо напротив боковой двери, через которую ни вошли, был еще один проход, ведущий в глубь дома. В конце его виднелся телефон, это с его помощью слуга вызвал священника, и наполовину открытая дверь. В просвет ее можно было разглядеть ряды полок с огромным количеством книг в кожаных переплетах, что означало, что дверь эта ведет в кабинет судьи.
Бэгшоу стоял, глядя на остатки горшка и осколки у него под ногами.
- Вы совершенно правы, - сказал он священнику, - здесь была драка. И должно быть, это драка между Гвинном и убийцей.
- Мне показалось, - скромно откликнулся отец Браун, - что здесь что-то произошло.
- Да, и совершенно ясно, что именно, - согласился детектив. – Убийца вошел в парадную дверь и обнаружил Гвинна. Вероятно, Гвинн сам его впустил. Смертельная схватка, возможно, случайный выстрел, разбивший зеркало, хотя его могли разбить и нечаянно пнув или еще как-нибудь. Гвинн сумел высвободиться и бежал в сад, где был настигнут и в итоге застрелен у пруда. Полагаю, вот и вся картина преступления, хотя, конечно же, я еще должен осмотреть комнаты.
В других комнатах, однако, ничего особо интересного не нашлось, лишь автоматический пистолет в библиотеке, в ящике письменного стола, на который и указал Бэгшоу многозначительно:
- Похоже, он ожидал покушения, но странно, что он не взял его с собой, когда пошел к двери.
Наконец они вернулись к парадному входу. Отец Браун рассеянно огляделся по сторонам. Выцветшие серые обои коридоров словно подчеркивали увядшую пышность немногих пыльных безделушек ранней викторианской эпохи, зеленую патину на бронзовой лампе, тускло мерцающее золото рамы разбитого зеркала.
- Разбитое зеркало не к добру, есть такая примета, - сказал он. – Все вокруг выглядит так, будто сам дом притягивает к себе несчастье. В этой обстановке есть что-то…
- Странно, - резко перебил его Бэгшоу. – Я думал, что дверь будет глухо заперта, а она только на щеколде.
Никто не ответил. И они проследовали через парадную дверь в сад перед домом, более узкий и строгий, с цветами и причудливо выстриженной живой изгородью с дырой, похожей на пещеру, куда вели разбитые ступеньки.
Отец Браун подошел к этой дыре, сначала сунул в нее голову, а потом и вовсе исчез. Через пару мгновений оставшиеся с удивлением услышали его тихий голос у себя над головой, как будто он разговаривал с кем-то на верхушке дерева. Детектив последовал за ним и обнаружил, что эта странная скрытая от глаз лестница ведет к некому подобию обрывавшегося на середине мостика, нависавшего над темным и пустынным уголком сада. Он выступал за угол дома, открывая взору поле цветных огоньков впереди. Вероятно это были остатки какой-то архитектурной фантазии, своего рода арочная терраска над лужайкой. Бэгшоу счел его любопытным тупичком, где в предрассветные часы между ночью и утром, мог бы кто-то обнаружиться, но он не глядел по сторонам. Он глядел на человека, который здесь находился.
Человек стоял к нему спиной, низкорослый, в светло-сером костюме; единственной выдающейся деталью его внешности была великолепная копна волос, светлых и пушистых, как головка огромного одуванчика. Она была выдающейся в буквальном смысле слова, как нимб, и лицо его, когда он медленно и угрюмо повернулся, шокирующе контрастировало с этой ассоциацией. Такой нимб должен был бы обрамлять ангельское личико, но это оказалось злобным и старым с мощной челюстью и коротким носом, похожим на нос профессионального боксера.
- Как я понимаю, это мистер Орм, знаменитый поэт, - сказал отец Браун так спокойно, как будто представлял двух джентльменов друг другу в гостиной.
- Кем бы он ни был, - ответил Бэгшоу, - я вынужден его побеспокоить и просить пройти со мной, чтобы ответить на несколько вопросов.
Мистер Озрик Орм, когда дело дошло до ответов на вопросы, оказался не так красноречив, как можно было бы ожидать от поэта. Там, в укромном уголке старого сада, когда предрассветная мгла только начинала рассеиваться над тяжелыми кронами деревьев и обветшалым мостиком, и позже по мере того, как задаваемые полицейским вопросы становились все более и более зловещими, он отказался говорить что-либо, кроме того, что пытался зайти к сэру Хэмфри Гвинну, но не смог, поскольку никто не открыл дверь. Когда ему указали на то, что дверь была практически не заперта, он фыркнул. Когда ему намекнули на то, что час для визитов несколько поздноват, он огрызнулся. То немногое, что он все-таки сказал, было туманно и невразумительно, либо потому что он действительно почти не знал английского, либо потому что знал его лучше, чем кто-либо из присутствующих.
Судя по всему, взгляды его были нигилистическими и деструктивными, что читатели могли проследить в его поэтических опусах, и вполне возможно, что контакты с судьей, и вероятная ссора с ним были обусловлены, как раз этими анархическими воззрениями. В настоящее время Гвинн был известен маниакальным в некотором роде стремлением к разоблачению большевистских шпионов так же, как раньше шпионов немецких. Во всяком случае событие, которое произошло сразу после того, как они изловили поэта, утвердило Бэгшоу во мнении, что дело приобретает серьезный оборот. Когда они вышли из главных ворот на улицу, то встретили еще одного соседа покойного – Буллера, торговца сигарами из соседнего дома, привлекавшего внимание своим смуглым хватким лицом и редкой орхидеей в петлице: он увлекался их разведением и снискал себе имя среди знатоков в этой области садоводства. К удивлению всех остальных, он приветствовал своего соседа-поэта так, как будто ожидал его здесь увидеть.
- Приветствую, вот мы и снова здесь. Разговор со стариной Гвинном, как я полагаю, изрядно затянулся?
- Сэр Хэмфри Гвинн мертв, - сказал Бэгшоу. – Я расследую это дело и должен просить вас объясниться.
Буллер застыл неподвижно, как фонарный столб рядом, по всей видимости, окаменев от изумления. Кончик его сигары ритмично то разгорался, то тускнел, но смуглое лицо оставалось в тени, а вот голос, когда он заговорил снова, зазвучал уже совершенно иначе:
- Я только имел ввиду, что когда проходил здесь пару часов назад, мистер Орм входил в ворота, чтобы повидаться с сэром Хэмфри.
- Он говорит, что не видел его, - заметил Бэгшоу, - и даже в дом не заходил.
- Долго же ему пришлось стоять на пороге, - откликнулся Буллер.
- Да, - вставил отец Браун, - и вам изрядно проторчать на улице.
- Я был дома все это время, - пояснил торговец сигарами. – Писал письма и вот вышел, чтобы отправить их.
- Все это вам придется рассказать позже, - закончил разговор Бэгшоу. – А сейчас спокойной ночи, вернее доброго утра.
Процесс над Озриком Ормом, обвиняемом в убийстве сэра Хэмфри Гвинна, будораживший все газеты уже много недель, в итоге свелся к тому же, что и краткий разговор под уличным фонарем в то тусклое серое утро, когда предрассветная мгла окутывала улицы и сады: к загадке двух часов, что прошли с момента, когда Буллер видел Орма, входившим в ворота, до момента, когда отец Браун обнаружил его в саду. У него определенно было время совершить хоть шесть убийств, просто от нечего делать, а он по-прежнему не мог дать вразумительного объяснения, чем он там занимался эти два часа. Обвинение утверждало, что у него были все возможности совершить преступление, поскольку парадная дверь была не заперта, да и боковая дверь в большой сад оставалась открытой. Суд с большим интересом выслушал Бэгшоу и его реконструкцию схватки в прихожей, следы которой были столь очевидны, тем более, что, в подтверждение этой версии, полиция нашла пулю, разбившую зеркало. И наконец дыра в живой изгороди, через которую его выследили, была очень подходящим местом для того, чтобы укрыться. С другой стороны сэр Мэтью Блэк, весьма матерый адвокат защиты, повернул этот последний аргумент в свою пользу, вопрошая, зачем человеку запирать себя в месте без очевидного выхода, когда гораздо разумней просто незаметно выскользнуть на улицу?! Сэр Мэтью Блейк так же эффективно использовал до сих пор не разрешенную загадку относительно мотива убийства. И действительно, словесная дуэль по этому поводу между сэром Мэтью Блэком и сэром Артуром Трэверсом, не менее блестящим представителем обвинения, завершилась скорее в пользу подсудимого. Сэр Артур мог лишь апеллировать к теории большевистского заговора, что звучало несколько натянуто. Но когда дело дошло непосредственно до таинственного поведения Ормса в эту ночь, он выглядел куда как более убедительно.
Подсудимый вышел дать показания перед судом только потому, что его адвокат посчитал, что, если он не выступит, это может произвести неблагоприятное впечатление на присяжных. Но со своим защитником Орм был так же малообщителен, как и со стороной обвинения. Сэр Артур Трэверс извлек максимум выгоды из его молчания, но так и не сумел его разговорить. В противоположность сэру Мэтью с крепкой фигурой и живыми птичьими глазами Сэр Артур был длинным и изможденным мужчиной с безжизненным, как у покойника, лицом. И если сэр Мэтью был самоуверен, как петух-забияка, то сэр Артур больше походил на журавля или аиста, особенно когда наклонялся вперед, атакуя поэта вопросами, и длинный нос его выдавался, как длинный клюв.
- Вы хотите заявить присяжным, - спрашивал он голосом, полным недоверия, - что вообще не входили в дом покойного джентльмена?
- Нет! – кратко отвечал Орм.
- Вы же хотели его увидеть, как я полагаю. Вы должно быть очень хотели его увидеть. Вы целых два часа простояли у него под дверью?
- Да, - прозвучал ответ.
- И все же вы даже не заметили, что дверь была открыта?
- Да, - сказал Орм.
- Что же вы, собственно, делали в чужом саду два часа? – напирал прокурор. – Вы же делали что-то, я полагаю?
- Да.
- Это секрет? – злорадно осведомился сэр Артур.
- Это секрет от вас, - отвечал поэт.
Именно за это упоминание о секрете сэр Артур и ухватился, развивая далее линию обвинения. С дерзостью, которую бы многие сочли беспринципной, он превратил загадку мотива, что была самым сильным аргументом защиты, в свой собственный аргумент. Он представил это, как некий намек на существование широкомасштабного и изощренного заговора, соприкоснувшись с которым, патриот пал жертвой, как муха, угодившая в сети паука-убийцы.
- Да, - воскликнул обвинитель дрожащим голосом, - мой высокообразованный коллега совершенно прав! Нам не известен доподлинно мотив того, почему был убит благородный слуга отечества. Мы не узнаем и причину следующего убийства. Если мой высокообразованный коллега сам падет жертвой своей известности и ненависти, которую испытывают адские силы разрушения к стражам порядка, если будет убит, он так же не узнает причины. Половина добропорядочных граждан в этом суде будет безжалостно убита в своих постелях, и мы не будем знать причины. И мы никогда не узнаем причины и никогда не остановим эту бойню, если защите будет позволено пресекать все попытки разоблачения, размахивая у нас перед носом ярлыком «мотива», когда каждый факт в деле, каждое вопиющее несоответствие, каждая зияющая пустота, свидетельствуют о том, что перед нами стоит Каин.
- Никогда не видел сэра Артура таким возбужденным, - позже говорил своим спутникам Бэгшоу. – Кто-то говорит, что он перешел все границы, что обвинитель в деле об убийстве не должен быть таким кровожадным. Но я должен вам сказать, что в этом маленьком гоблине с пушистой шевелюрой, которая лишь усиливает впечатление, было что-то такое, от чего бегут мурашки по коже. Все это время я невольно вспоминал, что писал Де Куинси об Уильямсе, этом ужасном убийце, что вырезал целых две семьи практически в полной тишине. Он писал, что у Уильямса были неестественно светлые волосы, и что он выкрасил их благодаря какому-то фокусу, который узнал в Индии, где лошадей красят в зеленые и синие цвета. А потом странное, непрошибаемое молчание Орса, будто он пещерный человек, не знающий речи. Не стану отрицать, все это нагнетало во мне отвращение до тех пор, пока я не почувствовал что на скамье подсудимых сидит какое-то чудовище. Если это было всего лишь влияние красноречия сэра Артура, то определенно он взял на себя слишком большую ответственность, вложив в него столько страсти.
- Он был другом бедняги Гвинна, если уж на то пошло, - более мягко заметил Андерхилл, - накануне мой знакомый видел, как они по-приятельски общались после званого обеда в коллегии. Рискну предположить, именно поэтому он был столь безжалостен на процессе. Хотя, я и сомневаюсь, что в деле вроде этого дозволительно руководствоваться только личными чувствами.
- А он и не руководствовался, - заявил Бэгшоу. – Бьюсь об заклад, сэр Артур не дал бы волю своим чувствам, как бы сильны они ни были. У него очень четкое понимание своего профессионального статуса. Он один из тех людей, кто не утрачивает амбиций, даже когда эти амбиции удовлетворены. Я не знаю никого в этом мире, кто бы больше потрудился, чтобы заслужить и сохранить свой статус. Нет, вы извлекли не ту мораль из его столь ошеломляющей проповеди. Если он позволил себе произнести ее так, значит он уверен, что любыми средствами добьется обвинительного приговора, а потом возглавит некое политическое движение против заговора, о котором он говорил. У него должны быть очень веские причины, чтобы желать обвинения для Орма, и не менее веские, чтобы быть уверенным в том, что он может этого добиться. Это значит, что факты сыграют ему на руку. Его уверенность не сулит ничего хорошего заключенному.
Тут он обратил внимание на неприметного человечка в их компании:
- Ну же, отец Браун, - обратился он к нему с улыбкой, - а что вы думаете о об этом судебном процессе?
- Что ж, - с отсутствующим видом откликнулся священник, - я думаю, что больше всего меня поразило, как сильно меняет людей парик. Вы говорите о том, как сокрушителен был обвинитель. Но я на мгновение увидел его без парика, и он выглядел совершенно другим человеком. Во-первых, он совершенно лысый.
- Боюсь, это не помешает ему быть сокрушительным, - заметил Бэгшоу. – Вы же не предлагаете стоить защиту на том факте, что обвинитель лысый, не правда ли?
- Не совсем, - добродушно ответил отец Браун. – По правде говоря, я думал о том, как мало знают один люди о других. Допустим, я оказался среди тех, кто слыхом не слыхивал об Англии. Допустим, я рассказал им, что есть такой человек в моей стране, который не задаст вопроса о жизни и смерти, пока не положит себе на макушку сооружение из конских волос с маленьким хвостиком позади и седыми кудряшками по бокам, какие носили старухи в раннюю викторианскую эпоху. Они подумают, что он чудак, а он вовсе и не чудак, просто он следует традиции. Они могут так подумать, потому что ничего не знают об английских адвокатах, да и об адвокатах вообще. Так и адвокат не знает, что такое быть поэтом. Он не понимает, что эксцентричность поэта, для других поэтов вовсе не эксцентрична. Он считает невозможным то, что Орм гулял почти два часа в прекрасном саду и ничего кроме этого не делал. Господи, благослови мою душу! Да поэт не заметит, и как десять часов будет бродить по одному и тому же дворику, если он сочиняет поэму. Собственный адвокат Ормса настолько глуп, что ни разу не догадался задать своему подзащитному тривиальный вопрос.
- И что же это за вопрос? – осведомился Бэгшоу.
- Ох! Ну конечно же, что за поэму тот сочинял, - порывисто ответил отец Браун. – На какой строке он застрял, какой искал эпитет, к какой кульминации стремился. Если среди присяжных были образованные люди, которые знают, что такое литература, они бы прекрасно поняли, что ему было чем заняться. Вы можете спросить фабриканта, что он делает, когда производит свои товары, но вам и в голову не придет спросить поэта, что он делает, когда сочиняет поэму. Он ничего не делает.
- Это все прекрасно, - парировал детектив, - но почему он прятался? Почему забрался по этим разбитым ступенькам, которые никуда не ведут, и стоял там?
- Боже! Да конечно же, потому что они ведут в никуда! – взорвался отец Браун. – Любой, кто хоть раз видел этот мостик, парящий в воздухе, мог бы догадаться, что любой художник, как ребенок, захочет попасть туда.
С минуту он стоял моргая, а потом сконфуженно сказал:
- Прошу простить меня, но это выглядит странно: никто из них не понимает таких вещей. И еще. Разве вы не знаете, что для художника существует только один взгляд, один ракурс, который и есть «правильный»? Дерево, корова и туча значат что-то только в определенной композиции, как три буквы только в определенном порядке образуют слово. И вид этих огоньков в саду с этого недостроенного мостика и есть тот самый правильный ракурс. Он так же уникален, как четвертое измерение. Это, как чудесная фантазия, как счастливая детская сказка, где ты глядишь вниз на небеса и видишь все звезды, растущие на деревьях, видишь мерцающий пруд, он словно луна, плашмя упавшая среди полей. Он мог смотреть на это бесконечно. Если бы вы сказали ему, что эти ступеньки ведут в никуда, он бы ответил, что они ведут в страну на краю света. Но как вы себе представляете его, дающего такие показания на месте свидетеля перед жюри? Чтобы вы ему сказали на такое? Вы говорите, что предаете его суду равных. Но почему у вас в суде нет поэтов?
- Вы говорите так, будто вы сами поэт, - сказал Бэгшоу.
- Слава Богу, нет, - ответил отец Браун. – Слава богу, что священник должен быть милосерднее поэта. Господи! Если бы вы только знали, какое сокрушающее, какое страшное презрение испытывает он к большинству из вас, вы бы ощутили себя под низвергающейся махиной Ниагары.
- Возможно, вы знаете о темпераменте художников больше, чем я, - сказал Бэгшоу после паузы, - но, в конце концов, ответ прост. Вы лишь показали нам, что он мог делать то, что делал, не совершая преступления. Но так же верно, что он мог и совершить преступление. Иначе кто бы это мог быть?
- А вы не думали о слуге Грине? – задумчиво спросил отец Браун. – Он рассказал престранную историю.
- Ага! – тут же воскликнул Бэгшоу, - вы все-таки думаете, что это Грин?
- Ни в коей мере, - пояснил священник. – Я лишь спросил, думали ли вы о его странной истории. Он вышел по какой-то пустячной надобности: выпить, встретиться с девушкой или еще зачем. Но вышел он через ворота, а вернулся через садовую стену. Другими словами, он оставил дверь открытой, но вернувшись, нашел ее запертой. Почему? Потому что кто-то еще вышел тем же путем.
- Убийца, - неуверенно пробормотал детектив. – Вы знаете, кто это был?
- Я знаю, как он выглядит, - тихо ответил отец Браун. – Это единственное, что я действительно знаю. Я практически вижу, как он входит в парадную дверь в мерцании старой лампы в прихожей, его фигуру, его одеяние, даже его лицо!
- И на кого он похож?
- Он похож на сэра Хэмфри Гвинна, - сказал священник.
- Что, черт возьми, вы имеете ввиду? – возмутился Бэгшоу. – Гвинн лежал мертвым, головой в пруду.
- Да, конечно, - согласился отец Браун.
И помолчав немного продолжил:
- Давайте вернемся к вашей теории, безусловно очень хорошей, хотя я не совсем с ней согласен. Вы предположили, что убийца вошел в парадную дверь, встретил судью в прихожей, повздорил с ним и разбил зеркало, после чего судья бежал в сад, где и был в итоге застрелен. На мой взгляд, это звучит несколько неестественно. Допустим, он бежал из прихожей, откуда есть два выхода: один в сад, другой в дом. Не кажется ли вам, что более разумно скрыться в доме? Там его пистолет, его телефон, его слуга, как он мог бы думать в тот момент. Даже ближайший соседи тоже с этой стороны. Зачем ему тормозить, открывать дверь в сад и бежать одному в безлюдную часть его владений?
- Но мы знаем наверняка, что он туда побежал, - озадаченно ответил собеседник. – Мы знаем, что он выбежал из дома, потому что был найден в саду.
- Он не мог выбежать из дома, просто потому что в доме его не было, - сказал отец Браун. – Не в этот вечер. Полагаю, он сидел в своем бунгало. Я прочитал этот урок во тьме, в самом начале, в красных и золотых звездах, разбросанных в саду. Их зажгли из хижины, они бы не горели, если бы его не было в хижине. Он пытался добежать до дома и телефона, когда выстрел убийцы настиг его у пруда.
- А горшок, пальма и разбитое зеркало, что с ними? – воскликнул Бэгшоу. – Это же вы их нашли! И самолично же и сказали, что должно быть в прихожей была драка.
Священник болезненно моргнул.
- Я? – пробормотал он. – Уверен, я этого не говорил. Я даже не думал об этом. Мне кажется, я сказал, что что-то произошло в прихожей. И там действительно что-то произошло, но не драка.
- Тогда как разбилось зеркало? – резко спросил Бэгшоу.
- В него выстрелили, - совершенно серьезно ответил отец Браун, - преступник выстрелил. Огромных осколков зеркала вполне достаточно, чтобы опрокинуть горшок и пальму.
- И в кого же он стрелял, если не в Гвинна? – спроси детектив.
- Это метафизический вопрос, - почти мечтательно произнес клирик. – В каком-то смысле, конечно же, он стрелял в Гвинна. Но Гвинна здесь не было. Преступник был в прихожей один.
Он умолк на мгновение, затем тихо продолжил:
- Представьте себе зеркало в конце коридора, когда оно еще не разбито, и высокая пальма раскинула над ним ветви. Блеклые, одинаковые стены вокруг окутывает полумрак. В этом полумраке отражение в зеркале вполне можно принять за человека, появившегося в конце коридора. Точно он вошел из сада через боковую дверь. Вполне могло почудиться, что это хозяин дома, если, конечно, отражение хоть немного походило на него.
- Погодите, погодите, - перебил его Бэгшоу, - я кажется начинаю…
- Вы начинаете видеть, - не дал ему договорить отец Браун. – Вы начинаете понимать, что все подозреваемые в этом деле невиновны. Никто из них не мог бы принять свое отражение в зеркале за Гвинна. Орм, потому что его пушистые, как одуванчик светлые волосы совсем не похожи на лысину. Флуд бы увидел в зеркале свои собственные рыжие волосы, а Грин свой красный жилет. Кроме того, все они маленькие и плюгавые; никто бы из них не смог принять свое собственное отражение за высокого худого мужчину в вечернем костюме. Нам нужен другой… такой же высокий и худой, как судья. Вот что я имел ввиду, когда говорил, что знаю, как выглядит убийца.
- И что вы собираетесь с этим делать? - напирал Бэгшоу.
Священник издал резкий, звонкий смешок, совершенно не похожий на его обычно мягкую манеру речи:
- Я собираюсь сделать именно то, что вы считаете совершенно нелепым и невозможным.
- Как вас понимать?
- Я собираюсь построить защиту на том факте, что прокурор лысый.
- Боже правый! – тихо пробормотал детектив и застыл, уставившись в никуда.
Отец же Браун невозмутимо продолжил свой монолог:
- Вы проследили за перемещениями многих порядочных людей в этом деле; полиция проявила недюжинный интерес к поэту, слуге и Ирландцу. Единственное, что вы забыли – проследить за перемещениями самого убитого. Слуга вполне искренне удивился тому, что его хозяин оказался дома. Он должен был уйти на этот званый обед всех светил юриспруденции, но неожиданно покинул его и вернулся домой. Он не почувствовал себя дурно, поскольку ему не понадобилась помощь, скорей всего он рассорился с кем-то из приглашенных. Очевидно, что в первую очередь мы должны были искать его врагов среди коллег. Он вернулся и заперся в бунгало, там, где он держал все личные документы про шпионские дела. Но тот из его коллег, кто знал, что у судьи что-то есть на него в этих документах, был достаточно предусмотрителен, чтобы последовать за разоблачителем. Он тоже был в вечернем костюме, но с пистолетом в кармане. Вот и все; и никто бы ни о чем не смог догадаться, если бы не зеркало.
Священник замолчал и мгновение казалось, что он смотрит в пустоту, а потом он добавил:
- Странная штука зеркало; рама для картины, что вмещает сотни картин; все яркие и живые в какой-то момент, все сгинули без следа. И все-таки есть что-то особенно загадочное в этом зеркале в конце серого коридора под зеленой пальмой. Как будто это магическое зеркало и у него иная судьба, нежели у других, как будто одна из его картин каким-то образом смогла пережить его, зависнув в воздухе этого сумеречного дома словно призрак, или по меньшей мере, как абстрактный набросок, остов улики. Так мы смогли вызвать из небытия то, что видел в этом зеркале сэр Артур Трэверс. И, кстати, вы сказали одну очень справедливую вещь о нем.
- Рад это слышать, - с мрачной добродушностью буркнул Бэгшоу. – И что же?
- Вы сказали, - пояснил священник, - что сэр Артур должен иметь очень вескую причину, чтобы так стараться отправить Орма на виселицу.
Неделей позже священник снова встретил детектива и успел только узнать, что власти уже начали новое расследование, когда их прервало сенсационное известие.
– Сэр Артур Трэверс… – начал отец Браун.
– Сэр Артур Трэверс мертв, – закончил за него Бэгшоу.
– Ах! – сказал священник с легкой дрожью в голосе. – Вы хотите сказать, что он…
– Да, – подтвердил Бэгшоу, – он снова выстрелил в того же человека, но уже не в зеркале.