Окончание воспоминаний Василия Алексеевича Роткирха
По Гжатскому уезду мы шли также весело, сопровождаемые сельскими хороводами, в которых принимали участие наряженные по-праздничному молодые женщины и девушки. На одном ночлеге я видел образчик воспитания крестьянами своих детей. Сын моей хозяйки, большой уже мальчишка, подошел к матери, распахнул ее, вынул грудь и начал сосать.
- Что это? - воскликнул я в изумлении, - неужели ты еще кормишь такого большого кабана? Который ему год?
- Цацвортый! - ответил сам за себя "сосун", повернувшись ко мне лицом.
- Почему же ты его не отлучаешь?
- Да вот думаю, мой соколик, отлучить на Илью....
- А в молду хоцес? - перебил мальчишка, грозно поглядывая на мать и показывая ей кулачонок.
Я думал, мать, по крайней мере, выдерет его за это за уши. Ничуть не бывало: она прижала его к груди и сама вложила ему в рот сосок, как бы, в самом деле, испугавшись страшного кулачища.
По приходе под Бородино полк наш расположился в Колоцкой слободе, огромном селе Можайского уезда, на р. Колоче, с известным Колоцким мужским монастырем, в 8 верстах от села Бородина. От всех полков ежедневно наряжали рабочих к Бородинскому памятнику, построенному на Семёновском редуте, для нивелировки и очистки местности вокруг него.
Полковой лазарет наш располагался на берегу реки, в виду прекрасного имения князя Друцкого-Сокольницкого. Княгиня Друцкая почти ежедневно приезжала с мужем своим, бывшим в адъютантской форме, в лазарет и привозила для больных чай, сахар, вино и т. п. Княгиня была изящная красавица, муж ее, также, был очень красивый молодой человек.
Больные смотрели на этих благодетельных гениев с каким-то особым благоговением. И как счастлив бывал солдат, если ему удавалось поцеловать ручку ее сиятельства! Чуть не неделю хвалился этим счастьем!
- Брат! Ручку княгини удостоился я поцеловать нынче, - говорил больной посетившему его товарищу.
- Врешь?! – возражал ему с завистью здоровый, - с какой стати княгиня позволила тебе целовать свою ручку?
- То-то и есть, что не вру. Положила ручку мне на лоб, а я переложил ее себе на губы. Да и ручка-то, брат, совсем нечеловечья, - перо лебединое, камфетка сахарная!
Все было готово к 26 августа 1839 года, дню, назначенному для открытия памятника. Государь (Николай Павлович), с другими членами императорской фамилии, изволил прибыть в Бородино тремя днями ранее самого торжества. С ночи начали выводить полки на позиции, занятые вокруг монумента жалонерами еще с вечера.
Мы подходили к памятнику часа в 3 утра, когда еще было совершенно темно и непроглядно. Вдруг послышался из мрака зычный, приятный голос: - Какой полк?
- Галицкий егерский! - отвечал полковой командир.
- Здорово молодцы-егеря! - произнес тот же голос. Как электрическая искра, потрясло солдат это приветствие. Все узнали звучный голос своего царя и как один человек гаркнули: - Здравия желаем, ваше императорское величество! Вместе с тем, каждый солдат набожно перекрестился, как при звуке благовеста к Светлой заутрене. Любили солдатики своего царя!
К 9 часам утра войска стояли уже на своих местах. Приехал государь, войска отдали ему честь, крича ура! Музыка всех полков исполняла народный гимн. Царь, объехав оба корпуса, скомандовал: - К ноге! Стоять вольно! Оправиться! Потом раздалась команда: - Смирно! Батальоны на плечо!
Государь скомандовал сам: - Слушать моей команды! Слушай! На кра-ул!
После этого каждый батальонный, батарейный и кавалерийский полковой командиры прочли перед фронтом, заблаговременно врученные им, следующие высочайше приказы:
"Ребята! Перед вами памятник, свидетельствующий о славном подвиге ваших товарищей! Здесь, на этом месте, за 27 лет пред сим, надменный враг возмечтал победить русское войско, стоявшее за веру, царя и отечество. Бог наказал безрассудного: от Москвы до Немана разметаны кости дерзких пришельцев и мы вошли в Париж. Теперь настало время воздать славу великому делу.
Итак, да будет память вечная бессмертному для нас императору Александру 1-му. Его твердой волей спасена Россия; вечная слава падшим геройской смертью товарищам нашим и да послужит их подвиг примером нам и позднейшему потомству. Вы же всегда будете надеждою и оплотом вашему государю и общей матери нашей России. Николай".
По окончанию чтения, войска начали кричать ура! В то же время пелена спала с памятника и началась страшная пальба из орудий. Все поле, при тихой, безветренной и жаркой погоде, покрылось густым, непроницаемым пороховым дымом. Наконец, раздалась команда: - Слушай! На пле-чо! К ноге! На молитву! Кивера долой! И начался молебен и освящение памятника.
После "многолетия царствующему дому" государь скомандовал: - Батальоны на колени! Все пешие войска преклонили колени, государь также, и провозглашена была "вечная память воинам, за веру и отечество живот свой на брани положившим". Великолепная и умилительная была картина!
По окончании освящения памятника приказано было войскам составить ружья, снять ранцы и отдохнуть, а государь начал принимать ординарцев от всех полков. Молодец к молодцу подходили, рапортовали и потом отходили в сторону. Император еще раз обошел фронт их и приказал им расстегнуться.
Вдруг, на одном из унтер-офицеров, кажется, Белозерского полка, государь заметил грязную рубаху. - Это что? Как сметь представить ко мне ординарца в черной рубахе? Начальник дивизии! Полковой командир!
Все побледнели, начиная с главнокомандующего, и молча, с трепетом держали руки под козырек. Государь продолжал высказывать свое неудовольствие. Вдруг, тот же унтер-офицер, осмелился сам за себя заступиться и громко произнес по-малороссийски: - Рубаха на мини билая, ваше ампыраторськое вылычество!
Государь, как видно, не хотел верить ушам своим. Грозно взглянул на ординарца и спросил: - Что? Ты смеешь говорить белая, когда царь говорит черная?!
- Точно так, в. и. в. Рубаха билая (чистая), я сегодня ее надив; вона тилькы сыняго холста.
Лицо государя просветлело. Его величество понял, что напрасно гневался, и улыбнулся. - А ведь, в самом деле, он прав, а не я! Как ты прозываешься?
- Мыкыта Бугай, в. и. в.
- Молодец, Бугай, что не побоялся царю сказать правду.
- Рад старатыся, в. и. в.!
- Царю всегда надо говорить правду! - прибавил государь, обращаясь в Бугаю и одновременно ко всем окружавшим.
Все начальство ожило. Много потом десятков рублей было набросано смелому Бугаю в кивер. С тех пор государь знал этого унтер-офицера и каждый раз, при встрече с полком, после приветствия, спрашивал: - А Бугай здесь?
- Здесь, в. и. в.
- Здорово, молодец Бугай!
- Здравия желаю, в. и. в.!
Парад окончился общим церемониальным маршем, на котором произошел прискорбный случай. При проходе Елисаветградского полка один из солдата галопом выскакал вперед, подал государю прошение и возвратился на свое место. Прошение, разумеется, принял не государь, а кто-то другой. Небывалая эта дерзость возмутила до глубины души всю свиту.
- Сабуров! Это у тебя такие мерзости делаются?! - грозно заметил его величество полковому командиру. Предать негодяя военному суду.
Сабуров (Алексей Иванович) поскакал к полку, бурей налетел на виновного и так рубанул его саблей, что рассёк ему кивер и лоб и солдат, окровавленный, свалился с коня. Оказалось, что этот солдат обжаловывал своего эскадронного и полкового командиров, начальника дивизии, корпусного командира и главнокомандующего армией, которым он жаловался на какую-то пустяшную несправедливость и которые находили виноватым его же, присуждая каждый раз к наказанию за самую дерзость жалобы.
Впоследствии солдата этот был прогнан сквозь строй через 500 человек и сослан в арестантские роты.
После церемониального марша, заслужившего большое царское "спасибо", государь приказал вызвать вперед полков песенников и распустил войска. Полки пошли весело домой, с обязательной песней: "Что не соколы крылаты".
В эти дни открытия памятника окрестности Бородина давно не слыхали не только пушечных, но и ружейных выстрелов. Во время маневров, испуганные орудийной пальбой зайцы до того ошалели, что сослепу бросались в самую середину колонн, вероятно, ища там прикрытия. Солдаты при каждом таком случае поднимали крик и гоготанье.
Государь, узнав причину, приказал корпусным командирам объявить начальникам дивизий и полковым командирам, что стыдно допускать, чтобы солдаты кричали и пугались какого-нибудь глупого зайца.
Граф Крейц (Киприан Антонович), во время обеденного отдыха, собрал всех начальников частей и передал им недовольствие государя. Он был пешком и вокруг него собралась довольно большая кучка генералов и штаб-офицеров. "Стыдно, господа, стыдно и солдатам, в присутствии государя, поднимать такой крик из-за глупого зайца". В тот же самый момент заяц ворвался в кучку и бросился прямо под ноги графу Крейцу.
- Ай! - вскрикнул он и подскочил на месте. Переполох и замешательство произошли всеобщие и раздались крики: - ай! ай! Первым спохватился граф Крейц и громко захохотал. "Ну, господа, не удивляюсь солдатам, когда и мы сами сделали то же! Повинюсь перед государем. А все-таки внушите солдатам, что кричать стыдно!".
Наконец, царь вспомнил о юнкерах и пожелал осчастливить нас производством в офицеры.
28-го августа привели юнкеров из целого корпуса к царской ставке и построили на горке. Шли мы к месту в страшный зной, в полковой походной амуниции, в ранцах с вещами и скатанными шинелями, - раскисли, устали. Глядя друг на друга, мы начали сильно сомневаться в нашем производстве. Рожи у нас загорели, покрылись потом и пылью, - словом, каждый из нас походил, по тогдашнему выражению, на "вислую амуницию".
Пыль с нашей амуниции, правда, стряхнули, но физиономий наших не могли ни вымыть (нечем и некогда было), ни исправить. Нас самих возмущал вид нашего правофлангового: это был юнкер Архангелогородского пехотного полка В., брат или племянник жены начальника 5 пехотной дивизии Сергея Герасимовича Батурина. В. по натуре своей был неженка, барич. Амуниция на нем висела как на колу, голова и колени вытянулись вперед, ружье завалилось назад, как грабли.
- Смирно! На плечо! - раздалась команда. Вдали показался государь, с огромной свитой. Молодцом шел царь-орел, словно красное солнышко по небу. За ним, как радуга, тянулись "ленты" и как млечный путь - "звезды". Вот царь приблизился. - Слушай! На кра-ул!
И пошла ляпотня! Рекруты сделали бы этот ружейный прием лучше. Государь остановился, гневно взглянул на фронт. Фигура В. первой бросилась ему в глаза, да и фигуры других юнкеров едва ли были лучше. - Это что за мерзость? грозно воскликнул государь.
- Иван Фёдорович, - обратился он к генерал-фельдмаршалу князю Паскевичу, - ты кого это мне привел? Крейц! Так у тебя такие юнкера?! А ты, Лидерс, чего смотрел? Для чего я назначил тебя начальником штаба? Это стадо баранов! Возьми их, Иван Фёдорович, в "ежовые" и "выжми из них сок". С этим государь ушел и нас сбросили "с горы в овраг." Осрамились совсем!!
На другой день государь смотрел юнкеров 6-го пехотного корпуса и всех поздравил "офицерами".
По возвращению полков на новые квартиры свои в Литву, собрали юнкеров из целого корпуса в особую команду, под начальством генерала Прянишникова (Олимпий Иванович), в городе Слониме и действительно, там взяли нас в "ежовые", "выжимали соки" и довели до совершенства образцового полка.
Кто только из генералов не приезжал нас смотреть, по повелению главнокомандующего! Новый начальник штаб-корпуса, флигель-адъютант Гогель (Григорий Федорович), несколько раз смотрел нас и хвалил. Прянишников был от нас в восторге.
Бывало, построят нас "покоем", поворотят налево-кругом и начнут производить ружейные приемы: любо, стройно, звучно, словно "щелкаем орехи"; носок вытягивали с "артистизмом первой балерины"; при маршировке вода не пролилась бы из полного стакана, если бы его поставили на кивер.
Словом, мы изучили военное искусство в совершенстве, так что хоть сейчас в профессора военной академии, хоть сейчас давай каждому армию! Мы и думали, что нас произведут, если не в Суворовы, то, по крайней мере, в Густавы Адольфы! (?) Последний смотрел нас и восхищался нами, - а генерал Реад (Николай Андреевич) обещал "ходатайствовать о нас" перед фельдмаршалом (здесь Паскевичем).
Мучили нас так с ноября до августа. Наконец, ровно через год, день в день, 28-го августа 1840 года, произвели нас, но не в "Суворовы", не в "Густавы Адольфы", а только в прапорщики.
Другие публикации:
- Никого из офицеров он не погубил; не было случая предания кого-нибудь из них суду (Воспоминания В. А. Роткирха)