Из воспоминаний Василия Алексеевича Роткирха
2-й и 6-й пехотные корпуса весь 1838 год готовились к походу под Бородино, для маневров и открытия Бородинского памятника. Какому-то штабному "умнику" приказано было сочинить для этого случая "солдатскую песню" и вот он сочинил, подделываясь под "тихий учебный шаг в три приема", явив "солдатскую песню", начинавшуюся куплетом:
"Что не соколы крылаты,
Чуя солнышка восход,
Белого царя солдаты
Собираются в поход".
Какой-то капельмейстер из чехов положил ее на музыку, смахивающую на "Кде домув муй", расписал на голоса и песня эта была разослана в полки, со строгим приказанием, чтобы "ротные и эскадронные песенники непременно выучили ее наизусть".
И надоела же нам эта песня! Бывало по целым дням кучки песенников зубрят под аккомпанемент горниста эту песню и никак не могут усвоить ее себе, во-первых, потому, что песня чересчур была длинна, и во-вторых, что голос ее не лез в русское солдатское горло. Но, "Чего не сделает солдат за царское спасибо!". Выучили-таки солдатики эту "заморскую" песню, и весной 1839 года войска корпусов графа Крейца (Киприан Антонович) и Тимофеева (Василий Иванович) потянулись под Бородино.
Я служил во 2-м корпусе, в Галицком егерском полку, который квартировал в г. Быкове, Могилевской губернии, и был портупей-юнкером. На время похода юнкерскую команду распустили и нас отослали в роты.
Поход не представлял ничего особенного, покуда мы шли по Могилевской и Витебской губерниям; но со вступлением в Смоленскую губернию для нас открылся какой-то особый "этнографический мир", а для жителей представилось "невиданное ими в жизни явление": строй солдат, о которых они знали только по отдельным личностям отпускных.
В этом смысле, нас, в особенности поражал Духовщинский уезд. Это был какой-то край, наполненный "дикарями из Новой Зеландии". Костюм женщин удивлял нас до онемения. Вообразите себе громадную женщину с растрепанными волосами, босую и в длинной, грязной, закоптелой рубахе, подпоясанную простой верёвкой - это девка!
Рядом с нею, в такой же точно рубахе, но с пестрядинным фартуком, не спереди, как бы следовало, а сзади, и с отребьями какой-то грязной тряпки на голове - это замужняя. Благодаря жаркой майской погоде, мы ночевали в гумнах; в хатах же Духовщинского, Сычевского и части Дорогобужского уездов нас заели бы паразиты всех существующих на свете именований.
Зато Вязьма, Вяземский и Гжатский уезды вознаградили наше русское чувство: там только увидали мы сарафаны, кокошники и душегрейки.
Весь поход наш по Смоленской губернии (начиная с Дорогобужского уезда), до самого Бородина, был каким-то триумфальным шествием. Каждую роту жители всякой деревни встречали с блинами, пирогами, калачами и другими печеньями и с целыми бочками квасу.
- Позволь, кормилец, сердешным солдатушкам, кваску испить и пирожка прикушать! - обращаются старики к ротному командиру.
Радовались солдатики такому русскому хлебосольству и радушию. Отплачивали же крестьянам песнями, беззаветной русской удалью и молодецкой пляской, несмотря на усталость, ранец и тяжелую амуницию. Барабаны, бубны, тарелки, ложки и треугольники были там никогда неслыханными музыкальными инструментами.
Бывало целые деревни, и старый, и малый, провожают роту от деревни до деревни, - да не только люди, но и целые стада коров провожают роту, держась от нее на "благородной дистанции" и с испугом, дико поглядывая на барабаны и бубны, по-видимому, сильно действовавшие на их коровьи нервы.
А уж на ночлегах надобно было удивляться неутомимости солдатушек! Поужинав, они, имея рубахи на выпуск, шинели в накидку и фуражки набекрень, выходили на улицу, кто с чем горазд: с балалайкой, рожком, скрипкой, бубном, в девичий хоровод и тут начинается пляска и продолжается вплоть до утреннего генерал-марша, призывающего "немедленно под ранец".
Весело вспоминали солдатики этот поход: катались, как сыр в масле, - ешь - не хочу!
На одном ночлеге, мужички как-то разговорились с ротным барабанщиком, жидком, и недоумевали над его "странным" выговором.
- Да ты, поштенный, из каких будешь: из поляков, аль из немцов?
- Я, нэмца! - отвечал барабанщик.
- Слушайте его! - перебил ротный запевала Зубков, - просто жид, да еще и не крещеный!
- Жид! Жид! - раздались голоса, - робя! хади жида поглядеть: во ион!
Толпа сбежалась и начала осматривать его как заморского зверя. Некоторые бабы даже ощупывали его лицо руками, приговаривая: - Во жид! Ай, жид! Долго в деревне слышались голоса: - Хадим жида паглядзець!
Надо мною бывало также призадумываются бабы и девки, и нередко осаждают вопросами: - Ты скажи, родимый, из каких ты будешь: из дворовых, аль из солдатских детей?
- Из дворовых, голубушка.
- И я тое кажу. Оно и видно, что не из простых. Зато ты и набольший.
Они считали меня, по крайней мере, фельдфебелем. Иные также ощупывали лицо мое руками. Но раз поставили меня в крайне неприятное положение "весельчаки", - мои товарищи.
В Дорогобужском уезде, мы еще до захода солнца пришли на дневку в одну большую деревню. Жители встретили нас восторженно. Ротный командир барон Медем, два офицера: Печенкин и Алексеевский, и трое юнкеров: Вилямовский, Епрамов и я, попали на очень хорошие, чистые квартиры. После раннего ужина, он же и обед, перед моими окнами собрался хоровод, в котором, разумеется, приняли участие и солдатушки. Но вот одна баба, подперев рукой подбородок, начала пристально вглядываться в меня. Слезы порой катились по ее щекам.
- Ты что приуныла, матка? - спросил Алексеевский.
- Да во што, родненький, гляжу не сынок ли эфто мой, с восьми лет батюшка, как в контолисты его взяли, - и вот с тех пор его не видала.
- А как сынка-то звали? - спросил Печенкин.
- Спиридоном, родимый, Спиридоном.
- А мужа твоего, - покойник он, что ли?
- Покойничек, родимый, дай ему Господи, царствие небесное. Назаром звали.
- А прозвище имел какое?
- Да Кочерыжным звали.
- Спиридон Назарыч Кочерыжный! - продолжал Печенкин, - он и есть. Это твой сынок, матка!
- Ах, ты мой родимый! - заголосила баба, кинулась мне на шею и ну целовать меня и причитать... Пораженный неожиданностью, я начал вырываться из объятий женщины и спросил, что ей от меня нужно?
- Сынок мой родимый! Спирька болезный! Да неужели ж ты не признаешь матушки, своей кормилицы?
- Что такое? Какая ты мне матушка?
Офицеры и юнкера хохотали в стороне. - Стыдись, Спиридон Назарыч, не признавать родной матери! - обратился ко мне Вилямовский.
- Полно, Кочерыжный, мучить старуху! - добавил Епрамов, - ты ведь еще подходя к деревне говорил, что "здесь живет твоя матушка, но что ты не хочешь признаться ей".
- Что вы врете, сумасшедшие! Не слушай их, старуха: они смеются над тобою, дурачат тебя. Я совсем не Спиридон и не Кочерыжный.
Но старуха и слушать не хотела: упала мне в ноги, обнимает колена и голосит: - До чего я дожила, несчастная! Родной сынок матку знать не хочет! А на что ж я тебя на свет породила? А на что ж я всю душу мою в тебя вложила?
С величайшим трудом я вырвался от одураченной бабы и должен был скрыться в квартиру барона Медема. На другой день, во время дневки, я не смел показаться на улицу, чтоб не быть атакованным мнимой моей матерью, которая всю ночь проплакала у ворот капитанской квартиры.
Затем, когда на следующий день потребовались для роты подводы, старуха запрягла своего серка в телегу, нагрузила ее пирогами, колбасами, сыром, маслом и взялась сама довезти "своего родненького" до следующего ночлега. Я, однако же, этим не воспользовался и ехал вместе с капитаном. Зато фельдфебель и унтер-офицеры попировали за мой счет и уверили бабу, что "когда пойдем назад, они уговорят меня признаться матери".
Таким образом я и отвязался от навязанной мне матушки.
Но не везде встречала нас такая роскошь. В бедных уездах, как Сычевский и Духовщинский, не раз приходилось довольствоваться хлебом, накрошенным в крынку с молоком. Помню, в Сычевском уезде, пришел я на квартиру крепко голодный.
- Хозяюшка-голубушка, дай чего-нибудь покушать.
- Что ж я тебе дам, родненький? Хлеб да сыр, а в печи куритца.
- Хлеб, сыр и жареная курица? - спросил я, - да чего же еще больше? С меня и довольно! А вот если прибавишь и кружку молока, - то и спасибо!
- Да ты про что, родимый? Я баю, что вот хлеб замешен, да еще сырой, а в печи курятся проклятые мокрые дрова и гореть не хотят! А уж на молочке не взыщи, нетути: с недельку вот анафемский волк коровушку зарезал.
Пришлось искать ужина у товарищей.
Теперь отошло в вечность, так называемое, путешествие офицеров "на обывательских". Да и мужики умнее стали: требуют непременно "открытых листов" от губернаторов.
Положим, и прежде требовали "папирку с печатью", но тогда можно было предъявить любую казенную квитанцию, лишь бы на печати был "орел". Не всякий, однако, мог, да и имел время добыть необходимый для взимания подвод документ, и потому молодежь, нередко вооруженная лишь патентом на прапорщицкий чин, совершала особенно по Белоруссии и Малороссии, довольно большие путешествия.
Практиковалось это таким образом. Прибыв в деревню, офицер с грозным видом требует к себе сотского и, предъявляя ему свой патент, спрашивает:
- Ту умеешь читать?
- Не, панок, не вмею.
- Так слушай же! - и начинает читать ему заголовок патента, кончающийся словами: "и проч., н проч., и проч.". Ты понимаешь, что значит "и проч., и проч., и проч."?
- Не, пане, не разумею.
- Это значит: подводы, яичница, молоко, сыр и прочее, и прочее, и прочее. Живо чтоб было! Видишь печать?
Сотский, благоговейно преклонясь пред огромной печатью, восклицает подобострастно: - Зараз, панок, все будзе! И, действительно, все требуемое появлялось немедленно.
В Вязьму мы вступили также на дневку в составе целого полка, с музыкой. Богатое купечество, на челе огромной толпы народа, встретило полк с хлебом-солью и вяземскими коврижками. Полковому командиру, полковнику Александру Клеонаковичу Ушакову, городской голова поднес громадный пряник, чуть ли не в квадратную милю. Когда полковник выражал благодарность голове "за такой ценный подарок", один из "ассистентов" головы ответил:
- Помилуйте-с! Нам наплявать! А вы кушайте на здоровье!
Богатое вяземское купечество разобрало в себе всех офицеров и юнкеров и угощало на славу. "Вязьма городок - Москвы уголок", - говорили вяземцы. На другой день на городском бульваре играла наша полковая музыка. День был воскресный. Мы увидали тут опять всю Вязьму, в которой очень много красавиц. Все женщины были в праздничных нарядах и разноцветных шелковых платочках на головах. Длинные вереницы их, кружившие по аллеям вокруг бульвара, казались грядами разноцветных маков.
Вечером, во всех почти домах, занятых офицерами, устроились вечеринки из молодых людей обоего пола, которые пели под гитары, играли в разные игры, угощались чайком, сладостями и т. п.
Меня приняло на квартиру прекрасное купеческое семейство Ечеистовых и супруги ухаживали за мной, как за родным сыном. Вечером и у них состоялось собрание большого числа юношей и девушек. Я не помню вечера более приятного в моей жизни: так было на нем все чинно, нравственно, патриархально просто, что на душе становилось как-то светло, хорошо. Пели хором, под аккомпанемент гитар, исполняли разные грациозные народные танцы, играли в фанты и т. п.
Одна игра мне в особенности понравилась: девушке, которой фант вынулся, присуждено было "продавать ленты". Девушка подошла ко мне первому.
- Покупаете ленты?
Не зная сути игры, я затруднился отвечать.
- Сколько аршин вам нужно лент? - спросила она меня вторично.
- Сто! - отвечал я наобум.
Общество захохотало.
- О, нет! - возразила девушка, так много товару не найдётся в лавочке! Хотите, отмерю вам пять аршин?
- Извольте, отмерьте.
Девушка взяла меня за обе руки, развела их горизонтально в обе стороны и поцеловала в губы. Это был один аршин. Потом, таким же образом, отмерила другой и все последующие. Я растаял от удовольствия и пожалел, что согласился на покупку только пяти аршин. Потом эта игра повторялась чаще и я не хотел уже брать менее десяти аршин.
