Меню на два дня:
10:00 Блинчики с мясом и сметаной
14:00 Пюре из брокколи со сливками, печень куриная в сметане
18:00 Запеканка из кабачков с фаршем.
Просыпаюсь в 4:37
Просто глаза открылись — и всё, снова заснуть не получается. Лежу, смотрю в потолок, потом тянусь рукой к телефону.
Я знаю, что не надо так делать. Знаю, что сначала лучше встать, умыться, выпить воды, почувствовать себя живым человеком, но рука уже сама находит телефон на тумбочке возле кровати.
Открываю вчерашнюю запись.
И замираю.
Подписчиков стало больше.
Не на тысячу, конечно, но цифра прибавилась заметно. И для меня это уже не просто цифра. Это люди. Женщины. Настоящие.
С утренними отёками, с усталостью, с кастрюлями, с детьми, с мужьями, с работой, с вечным “потом”, с попытками начать сначала каждый понедельник.
Лайки. Комментарии.
Я читаю их, лёжа в кровати, с помятым лицом и тяжёлой головой.
“Как будто про меня написали…”
“Я тоже всё время думаю, что начну жить, когда похудею…”
“Спасибо, что пишите правду…”
“Прочитала и заплакала”
И вдруг один комментарий останавливает меня так, будто кто-то положил руку мне на грудь.
Женщина пишет:
“Я прочитала вас и сегодня впервые за много лет не стала доедать за детьми. Просто выбросила остатки.”
Я перечитываю.
Один раз.
Потом второй.
Потом третий.
И почему-то у меня начинают щипать глаза.
Потому что я слишком хорошо понимаю, что значит “доедать за детьми”.
Это не про еду, это про привычку подбирать остатки чужой жизни.
Доесть, потому что жалко.
Доесть, потому что мама так учила.
Доесть, потому что “не пропадать же”.
Доесть, потому что себе всё равно уже ничего красивого не купить.
Доесть, потому что ты вроде как женщина, мать, жена, дочь — тебе положено не хотеть лишнего, не выбирать лучшее, не ставить себя первой.
И вот она взяла и выбросила!
Просто выбросила остатки.
А на самом деле, может быть, впервые выбрала себя!
Я лежу с телефоном в руке и вдруг понимаю: мои записи уже не только мои. Я думала, что просто пишу дневник. Что я здесь буду вываливать свои мысли, свои страхи, свои килограммы, свои завтраки, свои стыдные срывы и маленькие победы, а оказывается, кто-то читает это утром на кухне, кто-то плачет над тарелкой, кто-то впервые не доедает за ребёнком, кто-то впервые покупает себе творог не “для диеты”, а чтобы нормально поесть, кто-то смотрит на себя в зеркало и думает: “Может, я не одна такая”.
И мне становится страшно!
Так, как будто раньше я шла по узкой дорожке одна, могла остановиться, сесть на обочину, развернуться, сказать: “Да ну всё это, я устала”.
А теперь я оборачиваюсь — а за мной идут люди.
И я не имею права просто исчезнуть, не имею права бросить дневник на полуслове, не имею права сорваться и сделать вид, что ничего не было, не имею права сказать: “Ой, я передумала, живите как хотите”.
Хотя я обычная женщина.
Я не сильная.
Я не собранная.
Я не пример.
Я вчера сама чуть не развалилась от усталости и жалости к незнакомым женщинам на улице.
Мне страшно!
Кто-то начинает в меня верить, а я сама в себя ещё не очень-то верю.
Я кладу телефон на одеяло и закрываю лицо ладонями.
Мне хочется спрятаться. Хочется не быть ответственной. Хочется, чтобы можно было снова быть просто мной: неудачной, уставшей, начинающей худеть в сто первый раз.
Но я знаю, что уже не получится.
Потому что где-то там женщина сегодня выбросила остатки еды. И, может быть, сидит сейчас на кухне и не понимает, почему ей одновременно легко и больно.
Я встаю.
На кухне тихо. Утро прохладное. Ставлю чайник, достаю кофе, открываю контейнеры.
Сегодня у меня всё по плану.
Блинчики с мясом и сметаной.
Пюре из брокколи со сливками.
Куриная печень в сметане.
Запеканка из кабачков с фаршем.
Я раскладываю завтрак и обед по контейнерам и думаю, как странно всё изменилось: раньше слово “похудение” у меня было связано с пустым холодильником, отварной грудкой, огурцами, злостью и ощущением наказания.
А сейчас я собираю с собой просиую еду.
Тёплую. Сытную. Ту, которую едят в обычных семьях.
Не ту, чтобы "помучиться”, а чтобы не сорваться вечером и не съесть всё, что не приколочено.
Пью кофе стоя у окна.
Вспоминаю: сегодня после работы надо зайти в “Магнит” и купить продукты для торта.
Завтра мой последний день на работе.
Последний.
Я даже про себя произношу это слово осторожно.
Я хочу принести коллегам торт. Не магазинный, не тяжёлый, не такой, после которого хочется лечь и расстегнуть джинсы. А свой. Вкусный. Красивый. Необычный.
Чтобы на прощание не просто поставить коробку с жирным кремом, а как будто оставить маленький знак: я ухожу не в никуда, я ухожу в другую себя.
На работе всё слишком спокойно, как будто сама обстановка хочет сказать мне, что я не права, что я поспешила уволиться.
Сижу за столом, перекладываю какие-то бумаги, отвечаю на пару сообщений, делаю вид, что занята. Внутри у меня всё гудит, а вокруг обычный офисный день: принтер шуршит, кто-то смеётся на кухне, кто-то обсуждает отпуск, кто-то жалуется на цены.
Как будто ничего не происходит.
Как будто завтра я не закрываю за собой дверь.
В десять захожу в офисную кухню, разогреваю блинчики, ем. В обед там же ем пюре из брокколи и печень в сметане. Вкусно. Нормально. Без ощущения, что я бедная несчастная женщина на диете.
Телефон лежит рядом.
Я смотрю на него и понимаю: надо позвонить маме.
Я откладывала этот разговор. Как зубную боль. Как письмо из налоговой. Как неприятную правду, которую всё равно придётся открыть.
Набираю.
Мама берёт не сразу.
— Да?
Голос обычный. Домашний. Немного раздражённый, будто я уже заранее позвонила не вовремя.
Я сглатываю.
— Мам, привет! Как дела? Мне надо тебе сказать: завтра у меня последний рабочий день. Я увольняюсь.
Пауза.
Такая пауза, в которой я успеваю снова стать маленькой девочкой. Стою как будто в коридоре с двойкой в дневнике и жду, когда начнётся ругань.
И начинается.
— Что значит увольняешься?
— Я решила. Я уже давно думала. Я буду заниматься своим дневником, блогом, искать новые варианты....
Она перебивает:
— Ты опять всё испортишь!
Я закрываю глаза.
Вот она. Первая фраза. Самая родная. Самая привычная. Та, которую будто не надо даже придумывать — она всегда лежит у мамы под рукой.
— Мам…
— Нет, ты послушай! Ты не умеешь жить спокойно! У всех работа как работа, а тебе вечно что-то не так! Вечно ты мечешься! Вечно тебе надо всё перевернуть!
Я молчу.
А внутри у меня что-то сжимается в маленький твёрдый комок.
— Ты не думаешь ни о ком, кроме себя! — продолжает она. — Ты вообще понимаешь, что сейчас за время? Цены видела? Коммуналку видела? Или ты телевизора насмотрелась? Какой блог? Блогерша нашлась!
Слово “блогерша” она произносит так, будто это не занятие, а диагноз.
— Останешься без копейки! Потом ко мне придёшь? Я тебя и Аню содержать должна буду?
— Я не прошу меня содержать.
— Сейчас не просишь. А что потом? Ты всегда сначала делаешь, потом думаешь. У тебя так всю жизнь! Вместо того чтобы нормально работать, ты опять придумала себе сказки!Похудение какое-то, дневники какие-то… Тебе совсем заняться нечем?
У меня начинают дрожать пальцы.
Я смотрю на стену перед собой. На серую офисную стену, на чужой календарь, на скрепку возле клавиатуры. Цепляюсь глазами за мелочи, чтобы не расплакаться прямо здесь, в обеденный перерыв.
И самое больное даже не то, что она не поддерживает, а то, что я заранее знала, что так будет.
Я знала каждую интонацию.
Каждый упрёк.
Каждое “ты опять”.
Каждое “ты не умеешь”.
Каждое “куда ты лезешь”.
В этом все наши разговоры сразу.
Когда я хотела на танцы — “не позорься! ”
Когда я покупала яркую кофту — “тебе бы что-то поскромнее! ”.
Когда я думала про развод с Ильёй — “сама виновата, не умеешь терпеть! ”
Когда я набирала вес — “что ж ты так себя запустила! Совсем обабилась! ”
Когда пыталась худеть — “всё равно бросишь! ”
И вот сейчас я снова сижу, взрослая женщина, у которой завтра последний день на работе, а внутри меня маленькая девочка спрашивает: “Мам, ну хоть раз скажи, что я справлюсь! Пожалуйста! ”
Но мама не говорит.
Она говорит:
— Ты можешь жить нормально?
И тут во мне что-то тихо обрывается.
— Мам, я поняла, — говорю я. — Я не буду сейчас продолжать разговор.
— Что значит не будешь? Ты мне рот затыкаешь?
— Нет. Я просто не могу это слушать.
— Конечно! Правду слушать ты не можешь!
Я нажимаю “завершить”.
И сижу.
Телефон тёмный. Руки холодные.
Через минуту он начинает звонить снова.
“Мама”.
Я смотрю. Не беру.
Звонок заканчивается.
Через несколько секунд снова.
Не беру.
Потом сообщение:
“Возьми трубку.”
Потом ещё звонок.
Я переворачиваю телефон экраном вниз.
Не потому что я обиделась, а потому что сейчас я выбираю себя.
Пусть криво. Пусть с чувством вины. Пусть с комом в горле, но выбираю.
После работы я выхожу на улицу, и воздух кажется плотным, пыльным, летним. Иду в “Магнит” за продуктами для торта.
В голове всё ещё звучит мамин голос: “Блогерша нашлась! ”
Я беру корзину и специально начинаю выбирать продукты медленно. Как будто каждый продукт — это маленький аргумент в пользу моей новой жизни.
Мне нужен торт необычный. Вкусный. Красивый. Такой, чтобы никто не понял сразу, что он “правильный”.
Я решаю сделать шоколадный торт с кабачком и творожно-йогуртовым кремом.
Да, с кабачком.
Если бы мне раньше сказали, что я буду печь торт с кабачком, я бы решила, что человек издевается. Но кабачок в шоколадном корже даёт влажность, мягкость, нежность. Его там не чувствуется вообще. Зато корж получается не сухой и не тяжёлый.
Покупаю:
кабачки;
яйца;
овсяные хлопья;
какао без сахара;
кефир;
творог;
густой натуральный йогурт;
бананы;
замороженную вишню;
желатин;
немного орехов;
разрыхлитель;
ванилин;
горький шоколад маленькую плитку — для тонкой стружки сверху.
Смотрю на корзину и улыбаюсь.
Вот он, мой “блогерский провал”, мам! Кабачок, творог и вишня.
Дома сначала ужинаю запеканкой из кабачков с фаршем. Ем медленно. Не хватаю куски на бегу. Не ем стоя у плиты. Не превращаю ужин в вину.
Потом звоню Лене.
— Лен, ты сегодня круги не хочешь отменить?
— А что случилось?
— Приходи ко мне. Будем печь торт.
— Торт? — она смеётся. — У тебя похудение закончилось, или кондитерская открывается?
— Вот именно это и проверим.
Через сорок минут Лена уже у меня. В спортивных штанах, с пакетом яблок “на всякий случай” и своим обычным видом женщины, которая одновременно всё понимает и всё равно будет подкалывать.
— Ну показывай свой диетический торт, — говорит она. — Только если там будет грустная овсянка кирпичом, я уйду.
— Не будет кирпича. Будет шоколадный торт с кабачком.
Лена замирает.
— С чем?
— С кабачком.
— Ты точно сегодня в себе?
Я смеюсь. Первый раз за день по-настоящему.
Мы начинаем готовить.
Я тру кабачок на мелкой тёрке, отжимаю лишнюю влагу. Лена перемалывает овсяные хлопья в блендере почти в муку. На столе какао, яйца, кефир, банан.
Я разминаю банан вилкой.
— Смотри, — говорю Лене, — мне нравится, что нет ощущения “я себя наказала”. Есть сладость от банана, есть шоколадный вкус от какао, есть белок в твороге и йогурте, есть клетчатка из овсянки и кабачка. Это совсем другое чувство после еды.
— В смысле другое?
— Ну вот когда ешь просто сладкое на голодный желудок, оно как будто сначала обнимает, а потом бросает. Быстро становится хорошо, а потом опять пусто. И хочется ещё. А когда в еде есть основа — белок, что-то волокнистое, немного жира, нормальная плотность, — тело понимает: его накормили.
Лена кивает.
— То есть не надо убирать всё вкусное?
— Я думаю, нет. Мне кажется, как раз от этого мы и срываемся. Когда делим еду на “можно” и “нельзя”, то “нельзя” потом становится сильнее нас. А если собрать еду умно, то можно и торт. Просто торт должен быть не единственной радостью за день и не способом заткнуть боль.
Лена молчит, потом говорит:
— Вот это ты сейчас хорошо сказала.
Я сама удивляюсь.
Потому что раньше я бы сказала: “Мне нельзя торт”, а сейчас говорю: “Я могу сделать торт так, чтобы он был частью моей жизни, а не её разрушением”.
Мы смешиваем тесто.
Корж:
1 небольшой кабачок, натёртый и отжатый;
2 яйца;
1 спелый банан;
5–6 столовых ложек перемолотых овсяных хлопьев;
2 столовые ложки какао;
4–5 столовых ложек кефира;
1 чайная ложка разрыхлителя;
ванилин;
щепотка соли.
Бесплатные рецепты с точным количеством ингредиентов, меню для самостоятельного похудения - всё в Max.
Всё перемешиваем. Тесто получается густое, шоколадное, блестящее.
Выливаю в форму и ставлю в духовку.
Пока корж печётся, делаем крем.
Крем:
пачка мягкого творога;
густой натуральный йогурт;
половина банана для сладости;
ванилин;
немного желатина, разведённого в воде.
Взбиваем до гладкости. Получается нежный крем, почти как чизкейк.
Потом делаем вишнёвую прослойку.
Замороженную вишню прогреваем в маленькой кастрюльке, слегка разминаем ложкой. Добавляем немного желатина. Без горы сахара. Вишня сама по себе кислая, яркая, не приторная.
Лена пробует крем с ложки.
— Слушай, а правда вкусно!
— Ты так удивляешься, будто ты тут ждала чего-то безвкусного.
— Ну, диетические рецепты часто такие и есть. Вроде ешь и чувствуешь, как из тебя уходит смысл жизни.
Мы обе смеёмся.
Корж остывает. Я разрезаю его на две части. Он влажный, тёмный, пахнет шоколадом. Кабачок исчез. Никакого кабачка. Только мягкость.
Собираем торт:
корж, вишнёвая прослойка, крем, второй корж, крем сверху.
Посыпаем тёртым горьким шоколадом и несколькими дроблёными орехами.
Получается красиво.
Не “ну для диеты сойдёт”, а правда красиво.
Домашний, высокий, нежный, с белым кремом и тёмной шоколадной крошкой. Вишня чуть просвечивает по бокам, как маленькая тайна.
Мы ставим его в холодильник, чтобы схватился.
Лена моет ложки, я вытираю стол.
— Ты маме сказала? — спрашивает она тихо.
Я киваю.
— И?
— Всё как обычно.
Лена не уточняет. Она знает это “как обычно”.
У каждой из нас есть своё “как обычно”.
У кого-то мама кричит.
У кого-то молчит так, что лучше бы кричала.
У кого-то вздыхает.
У кого-то говорит: “Я же тебе добра желаю! ”
У кого-то всю жизнь добро почему-то похоже на страх.
— Ты всё равно молодец! — говорит Лена.
И я вдруг понимаю, как мало иногда надо! Не лекция. Не план спасения. Не “я же говорила”. Просто: “Ты молодец”.
После десяти Лена уходит. Обнимает меня в прихожей и говорит:
— Завтра напиши, как коллеги торт оценят. Особенно если узнают про кабачок.
— Не узнают, пока не съедят.
Я закрываю за ней дверь.
Достаю торт из холодильника, ставлю на стол. Он уже держит форму. Красивый. Ночной. Мой.
Фотографирую его возле окна, под лампой. Несколько кадров получаются кривые, потом один — хороший.
Открываю дневник.
Пишу пост.
Сначала рецепт.
Шоколадный торт с кабачком, вишней и творожным кремом
Корж: кабачок, яйца, банан, овсянка, какао, кефир, разрыхлитель, ванилин.
Крем: творог, натуральный йогурт, банан, желатин.
Прослойка: вишня и немного желатина.
Сверху: тёртый горький шоколад и орехи.
Потом долго смотрю на пустую строку.
Мне хочется написать что-то важное: не "умное", не "правильное", а настоящее.
И я пишу:
“Худеть нужно так, чтобы торт был не срывом, а доказательством: вкусная жизнь не начинается после похудения — она начинается в тот день, когда мы перестаём себя мучить.”
Смотрю на эту фразу.
И у меня снова щиплет глаза.
Потому что это не про торт, это - про всё.
Про женщину, которая выбросила остатки за детьми.
Про меня, которая не взяла трубку, когда мама звонила третий раз.
Про синее платье.
Про усталость.
Про страх.
Про ответственность.
Про то, что я не знаю, справлюсь ли...
Я нажимаю кнопку и выкладываю пост.
Убираю телефон подальше. Ложусь в кровать.
В квартире тихо. В холодильнике стоит торт на завтра. В телефоне, наверное, уже появляются первые реакции, но я не смотрю.
Я поворачиваюсь на бок и думаю:
Завтра последний день на работе.
Последний.
А потом — здравствуй, новая жизнь!
Я тебя очень боюсь, но я все равно пойду вперед!
Продолжение следует! Подпишитесь!
Если вам здесь хорошо, вы можете угостить меня кофе, мне будет приятно.