Рассказ. Глава 1.
Город больше не дышал.
Он замер в неестественной, злой тишине, которая была страшнее любого обстрела.
В этой тишине каждый шорох казался кощунством, а каждый звук — напоминанием о том, что жизнь еще теплится в этих каменных развалинах.
Снег падал и падал, равнодушно укрывая белым саваном все, что осталось от когда-то величественного Ленинграда.
Он ложился на выбитые стекла домов, превращая их в слепые, молочные глаза; он мягко укутывал искореженные остовы трамваев, застывших на рельсах, как доисторические чудовища; он засыпал воронки от бомб, делая их похожими на свежие, но уже остывшие могилы.
Небо было низким, свинцовым, оно давило на город своей тяжестью, смешиваясь с дымом, который тянулся из редких печных труб — дымом, пахнущим не деревом, а чем-то кислым и горьким, паленой мебелью и сгоревшими книгами.
По этому обескровленному городу, цепляясь друг за друга, как слепые котята, брели четверо.
Впереди, с трудом переставляя ноги в огромных, не по размеру, мужских валенках, шла девочка. Катя.
Ей было двенадцать, но выглядела она на восемь.
За месяцы блокады ее тело съежилось, лицо заострилось, а глаза — когда-то ясные, цвета северного неба — теперь казались слишком большими и провалившимися на бледном, почти прозрачном лице
. На ней было несколько слоев одежды: драная шубка, из которой лезла вата, поверх — мужской пиджак, перехваченный веревкой, и шерстяной платок, закрывавший половину лица.
Из-под платка торчали спутанные, жидкие волосы мышиного цвета.
Катя не чувствовала холода.
Вернее, она чувствовала его всем телом — он пронизывал до костей, высасывал последние силы, — но разум уже притупился.
Она шла на автомате, как робот, смотря строго под ноги, чтобы не наступить на битое стекло, поблескивающее в сугробах, как опасные ледяные цветы.
За ее спиной, тяжело дыша и похрипывая, тащилась Анна Ивановна, соседка с третьего этажа.
Раньше она была дородной, румяной женщиной, которая любила громко смеяться и печь пироги с капустой.
Сейчас это была просто тень. Ее лицо покрывала землистая бледность, а веки опухли и налились синюшным цветом. Она несла на себе сразу двоих — своих детей.
На спине у Анны Ивановны, привязанная шарфом и тряпками, висела маленькая Машенька, пяти лет.
Девочка не плакала. Она уже неделю не плакала — не было сил
. Она лишь тихо, едва слышно постанывала, когда очередной порыв ветра бросал в лицо колючий, как иглы, снег.
А рядом, держась за материнскую юбку мертвой хваткой, плелся Колька, восьми лет.
Его губы потрескались до крови, а из-под шапки-ушанки, надвинутой на самые брови, смотрели на мир испуганные, потухшие глаза.
Их путь лежал за город.
Туда, где, по слухам, в эвакуационных пунктах давали хлеб.
Туда, где земля еще не превратилась в лед, и можно было найти хоть какую-то еду.
Туда, где — казалось — не было смерти.
Но смерть была везде.
Они прошли мимо дома, у которого была срезана бомбой целая стена. Как в разрезанном муравейнике, были видны внутренности чьей-то жизни: остатки обоев с розочками, перекошенный шкаф, из которого вывалилось чье-то платье, и маленькая детская кроватка, стоящая на самом краю обрыва, качающаяся от ветра
. Катя отвернулась. Она знала, что там, внизу, в снегу, лежат тела.
Она видела их каждый день. Сначала она плакала, потом кричала, а теперь просто обходила стороной.
Ветер усиливался.
Он гулял по пустынным проспектам, завывая в пустых оконных проемах, создавая страшную, диссонирующую музыку.
Он швырял в путников снежную крупу, слепил глаза, забивал дыхание. Ноги проваливались в глубокие сугробы по колено, каждый шаг давался с нечеловеческим трудом.
— Катюша... — прохрипела Анна Ивановна. — Постой... передохни...
Девочка остановилась.
Она повернула голову и посмотрела на соседку.
Сердце ее сжалось. Анна Ивановна стояла, согнувшись в три погибели, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий или от холода — Катя не могла различить. Машенька свесила головку на материнское плечо, ее лицо было неестественно белым.
— Нельзя останавливаться, — сухо ответила Катя голосом, который совсем не походил на детский.
Это был голос старого, уставшего человека. — Замерзнем.
Она подошла к Кольке и молча взяла его за руку.
Рука была ледяной, костлявой.
Катя сжала ее покрепче, пытаясь передать хоть какое-то тепло, которого у самой почти не было.
Она смотрела вперед, на дорогу, занесенную снегом. Ей казалось, что они идут целую вечность.
Она вспомнила свою маму.
Вспомнила, как та пахла — хлебом и духами.
Как мама гладила ее по голове перед сном. Теперь мама была там, в том доме, который рухнул от прямого попадания.
Где-то вдалеке, за Невой, глухо ухнул взрыв.
Это было где-то далеко, но звук разнесся над городом, как похоронный звон. Катя вздрогнула, но не остановилась.
Колька вцепился в ее руку, маленькие ноготки впились в кожу даже через рукав.
Он боялся. Они все боялись.
Но страх уже не был тем острым чувством, от которого бегут.
Это был тяжелый, липкий страх, который жил внутри, съедал изнутри и придавал сил только для одного — чтобы двигаться дальше, чтобы не упасть в этот проклятый снег.
Катя подняла глаза к небу.
Там, сквозь разрывы серых туч, пробивался слабый, больной свет. Он не грел. Он просто был. Свет, который больше не сулил жизни.
Он лишь освещал разрушенный мир, в котором ей, двенадцатилетней девочке, предстояло выжить
. Или умереть. Прямо здесь, на этой бесконечной, заснеженной дороге, ведущей в никуда.
Она вздохнула, чувствуя, как легкие обжигает холодный воздух, и сделала следующий шаг.
Впереди, едва заметно, маячил силуэт разбитой водонапорной башни. До нее было еще далеко, но это была цель.
Маленькая, призрачная, но цель.
— Идем, — прошептала она, скорее самой себе, чем остальным. — Идем, Коля.
Осталось немного.
И они пошли дальше, оставляя за спиной мертвый город, унося с собой боль, голод и ту крошечную искорку упрямства, которую не смог убить даже этот страшный, беспощадный январь.
*****
Они шли молча.
Слова кончились еще вчера, когда Колька, глотая слезы, спросил, почему мама Кати не идет с ними, а Анна Ивановна резко одернула его и запретила задавать вопросы.
Теперь в воздухе висела только тяжесть дыхания и скрип снега под ногами.
Снегопад начал стихать, и ветер, словно уставший зверь, притих, лишь изредка взвывая где-то в руинах.
Но стало еще страшнее.
В разреженном, холодном воздухе звуки разносились далеко и четко. Катя слышала, как где-то за углом бьется о стену оторванная ставня — ритмично, глухо: тук-тук-тук.
Как скрипит на ветру фонарный столб, накренившийся, как подбитый солдат.
И как где-то впереди, совсем близко, каркает ворона.
Они вышли на широкий проспект.
Здесь было еще страшнее, чем в переулках.
Дома по обе стороны стояли обугленные, черные, словно спичечные коробки, которые кто-то чиркнул и бросил.
Фасады зияли рваными ранами, из которых, как внутренности, торчала арматура. Оголенные провода свисали до самой земли, покачиваясь, как мертвые змеи.
Катя перешагнула через груду битого кирпича и замерла.
Прямо на тротуаре, прислонившись спиной к обгоревшей стене, сидел человек. Он был мертв.
Она поняла это сразу — по неестественной позе, по тому, как его голова запрокинута назад, а рот раскрыт в беззвучном крике.
Но самое страшное было в другом.
За ночь тело покрылось слоем инея, и теперь мужчина казался ледяной статуей, вырезанной из матового стекла.
Его лицо было синим, почти черным, а глаза, широко распахнутые, смотрели прямо на Катю стеклянными, замерзшими шариками.
В них застыл ужас. Или удивление — Катя не могла разобрать.
— Не смотри, Катюша, — прошептала Анна Ивановна, хватая девочку за плечо. — Не смотри.
Катя послушно отвела взгляд.
Но видение уже отпечаталось в мозгу намертво. Она знала, что теперь будет видеть это лицо каждую ночь, когда закроет глаза.
Они обошли труп по широкой дуге. Колька сжал ее руку так сильно, что хрустнули пальцы.
— Он спит? — тихо спросил мальчик.
— Да, Коля, спит, — ответила Катя тем же безжизненным, механическим голосом. — Не буди его.
Дальше они наткнулись на сани.
Обычные детские санки, красные, с облезшей краской.
Они стояли посреди улицы, ничем не прикрытые.
А в них, аккуратно укутанное в пуховый платок, лежало тело маленькой девочки. Ей было, наверное, года три.
Глаза закрыты, русые кудряшки выбиваются из-под капора.
Она выглядела спящей ангелом.
Рядом валялась кукла с оторванной головой — точная копия той, что была у Машеньки.
Катя почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота
. Она зажала рот рукавицей и отвернулась. Она знала, что это значит. Кто-то вез ребенка, обессилел, замерз или умер сам, а ребенок остался здесь, никому не нужный, на пронизывающем ветру.
Где мать? Что с ней?
Ответа не было. И не будет.
Они прошли мимо, и Катя краем глаза заметила, как ворона, сидевшая на фонаре, тяжело взлетела и опустилась прямо на край саней
. Девочка ускорила шаг, стараясь не думать о том, что будет дальше.
Вскоре начали попадаться другие тела.
Они лежали в подворотнях, у парадных, просто на сугробах.
Люди падали, как подкошенные, и уже не вставали.
Кто-то был укрыт газетой, кто-то лежал с открытым ртом, в котором застыл иней.
Смерть стала такой же обыденной частью пейзажа, как битый асфальт или обломки кирпичей. Катя уже не вздрагивала.
Она просто перешагивала, обходила, стараясь не наступать.
Но был один кадр, который сломал ее окончательно.
Они завернули за угол сгоревшего гастронома.
Здание почернело, крыша обрушилась, и в нос ударил тошнотворный запах гари и чего-то сладковатого.
А на ступеньках лежала женщина. Она была жива. Еще жива.
Женщина сидела, прислонившись к дверному косяку, и медленно, с огромным трудом, откусывала кусок хлеба.
Черного, мерзлого, похожего на камень. Ее лицо было страшным — кожа обтянула череп, глаза ввалились, а на руках, которые держали хлеб, не было перчаток.
Катя посмотрела на руки женщины и застыла.
Пальцы были черные, как угли. Мертвые. Обмороженные до костей.
Они превратились в культи, но женщина все еще пыталась ими удерживать пищу, не чувствуя боли.
Она поднесла хлеб ко рту.
Женщина даже не заметила их.
Она жевала. Медленно, безумно глядя перед собой пустыми глазами.
Катя вскрикнула — коротко, сдавленно, как раненая птица.
Она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать снова, и бросилась бежать. Анна Ивановна заковыляла следом, таща Кольку и оглушенную Машеньку.
— Катя! Катя, стой!
Но Катя бежала, проваливаясь в снег, пока не уперлась в стену какого-то дома.
Она упала на колени и ее вырвало.
Желчью, водой — больше нечем было.
Она дрожала мелкой, судорожной дрожью, чувствуя, как мир рушится вокруг нее кусками, как тот черный палец, упавший в снег.
Анна Ивановна догнала ее, присела рядом и молча обняла.
От соседки пахло потом и смертью.
Но Катя не отстранилась. Она уткнулась в плечо Анны Ивановны и завыла, глухо, надрывно, как зверь в капкане.
— Зачем? — прошептала она сквозь слезы, которые, казалось, замерзали на щеках.
— Зачем она ела, если руки... если пальцы...
— Она уже не понимала, Катюша, — ответила Анна Ивановна, и в ее голосе тоже слышались слезы. — Голод. Он лишает разума. Ты понимаешь?
Это не она. Это голод.
Катя замолчала. Она подняла голову, и в ее глазах, мокрых, красных, появилось что-то новое.
Не страх. Нет. Холодная, злая решимость.
— Мы не умрем так, — сказала она шепотом. — Мы не умрем как они. Слышишь, тетя Аня?
Мы будем идти.
Она встала, вытерла лицо рукавицей и, пошатываясь, двинулась дальше. Она больше не смотрела по сторонам.
Она смотрела только под ноги, на свои валенки, которые месили снег.
Но ужас уже поселился в ней, глубоко, как ледяной осколок под кожей. Она знала, что этот осколок останется с ней навсегда.
К вечеру они добрались до полуразрушенной водонапорной башни. Внутри, в бетонном основании, было темно и сыро, но ветер не задувал. Анна Ивановна с трудом сняла с себя Машеньку, которая уже не стонала, а просто тихо дышала, приоткрыв рот.
Колька сидел в углу, обхватив себя руками, и мелко трясся.
Катя села на корточки у входа и достала из кармана пайку хлеба — их последний кусок.
Черный, тяжелый, почти целиком состоящий из мякины и опилок.
Она разломила его на четыре части. Себе, Анне Ивановне, Кольке, Машеньке.
Отдала все.
— Ешьте, — сказала она. — Завтра мы дойдем. Я обещаю.
Она сама не верила в это.
Но она должна была сказать. Она смотрела на них — на эту сломанную, умирающую семью, и понимала, что теперь она за них отвечает.
Что она, двенадцатилетняя девочка, — единственная, кто еще держится на ногах.
За стенами башни выл ветер, и где-то далеко, в темноте, снова ухнул взрыв.
Катя закрыла глаза и увидела тот черный, обгоревший палец, падающий в снег. Она сглотнула и открыла глаза.
— Мы не умрем, — повторила она уже вслух, глядя на черный потолок. — Мы не умрем.
Но в эту ночь она не сомкнула глаз.
Она боялась, что, если уснет, то увидит всех их — замерзших, синих, с открытыми ртами. И она сидела, обхватив колени, и смотрела в темноту, считая удары своего сердца, которое, казалось, билось все тише и тише.
Продолжение следует .
Глава2