Рассказ.Глава 2.
Ночь ушла, но рассвета не наступило.
Серый, мутный свет просто сочился откуда-то сверху, разгоняя тьму ровно настолько, чтобы сделать видимыми очертания предметов.
Катя открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потом вернулась память, и вместе с ней — ледяная тяжесть в груди.
В башне было тихо. Слишком тихо.
Она повернула голову и увидела Анну Ивановну, которая сидела, прислонившись к бетонной стене, и не шевелилась.
Сердце Кати испуганно забилось.
Она вскочила, подползла к женщине на четвереньках и тронула ее за плечо.
— Тетя Аня...
Та вздохнула.
Длинно, хрипло, почти как стон.
Катя выдохнула с облегчением, но оно было горьким, как полынь. Анна Ивановна открыла глаза — мутные, покрасневшие, с синевой под веками.
— Катюша... — прошептала она. — Как Машенька?
Катя обернулась к маленькой девочке, которая лежала на груде тряпья. Машенька не плакала.
Она просто лежала, и ее грудь поднималась и опускалась — едва заметно, как у птицы, попавшей в силки. Ее маленькое лицо было белым-белым, только губы посинели, а ресницы слиплись от инея, который надышала девочка.
— Жива, — сказала Катя, хотя сама не была уверена.
— Жива, тетя Аня.
Она подошла к выходу из башни и выглянула наружу. И замерла.
Мир изменился за ночь
. Снегопад прекратился, и небо очистилось. Но оно не стало голубым — оно стало белым. Сплошное, без единого просвета молочное покрывало нависло над землей, сливаясь с горизонтом. Катя не видела, где кончается небо и начинается земля.
Все вокруг превратилось в одну бесконечную, стерильную, мертвую пустоту.
Снег лежал нетронутый, гладкий, как только что простыня. Ни следа, ни тени, ни даже воронки. Просто белое поле, простирающееся до самого края зрения, и редкие, обугленные остовы деревьев, торчащие из него, как переломанные пальцы мертвеца.
Тишина стояла такая, что звенело в ушах.
Звенело противно, назойливо, и этот звон, казалось, шел от самого неба, от этой белой пустоты, которая давила на сознание.
Кате показалось, что она оглохла.
Но потом где-то далеко-далеко, за краем мира, глухо ухнул взрыв — и звук донесся до нее приглушенным, ватным эхом
. И она поняла, что слышит.
Она вернулась внутрь.
— Нам нужно идти, — сказала она. — Идти, пока не началась метель. Или пока не стемнело.
Анна Ивановна с трудом поднялась.
Она взяла Машеньку на руки, и девочка даже не открыла глаз.
Просто обмякла, как тряпичная кукла, и безвольно свесила ручки. Колька, бледный и испуганный, подошел к Кате и молча взял ее за руку. Ладонь его была сухой и горячей — верный признак начинающейся болезни.
Они вышли из башни и ступили в это белое безмолвие.
Снег был глубоким и рыхлым.
Ноги проваливались по колено, и каждый шаг давался с невероятным трудом. Катя шла первой, прокладывая тропинку, чтобы остальным было легче. Она утопала в снегу, вытаскивала ногу, делала еще один шаг, и снова утопала. Ей казалось, что она движется в киселе, в густой, вязкой массе, которая не пускает ее вперед.
Ветер спал, но холод от этого не стал меньше.
Он был иным — не колючим и злым, как в городе, а тяжелым, вязким. Он проникал сквозь вату, сквозь тряпки, сквозь кожу, добираясь до самых костей. Катя чувствовала, как немеют пальцы ног в огромных валенках, как стынут щеки, превращаясь в ледяные маски.
Она перестала чувствовать губы — они распухли и онемели.
Вокруг расстилалась бесконечная равнина.
Она была пуста.
Ни домов, ни деревень, ни даже столбов.
Только снег, снег и снег. Местами он лежал волнами, как застывшее море, местами был гладким, как стекло.
Солнца не было, но белизна была настолько ослепительной, что глаза начинали слезиться, а потом и вовсе отказывались смотреть.
Катя прищурилась, но перед глазами все равно плыли белые пятна.
Где-то через час пути они наткнулись на замерзший ручей.
Он тек когда-то, но теперь превратился в ледяную ленту, присыпанную снегом. Катя осторожно ступила на лед.
Тот жалобно треснул, но выдержал.
Они перешли по льду, и Катя заметила, что на том берегу снег лежит иначе — он покрыт странными, круглыми впадинами.
Словно здесь кто-то падал, вставал, падал снова.
Много раз. Цепочка следов вела прочь, в ту же бесконечную даль, и Катя поняла, что кто-то прошел здесь совсем недавно.
Может быть, вчера. Может быть, сегодня утром. И этот кто-то шел туда же — на восток. К жизни.
— Там, — прошептала она, указывая рукой. — Мы не одни. Кто-то прошел здесь.
Значит, там что-то есть.
Анна Ивановна промолчала.
Она шла за Катей, согнувшись в три погибели, на ее спине висела Машенька, которая уже не дышала, а просто тихо постанывала.
Колька держался за Катину руку, и его шаги становились все медленнее, все тяжелее.
К полудню небо начало темнеть.
Серые тучи снова выползали из-за горизонта, тяжелые, ватные, несущие в себе новый снег. Ветер проснулся и начал тихо, вкрадчиво завывать, поднимая с земли снежную пыль.
Она кружилась в воздухе, создавая призрачные столбы, которые двигались по равнине, как бледные призраки.
Катя поняла — началось.
Она остановилась и оглянулась. Анна Ивановна стояла в двадцати шагах, раскачиваясь, как маятник. Ее глаза были закрыты, но она продолжала идти, даже не глядя под ноги. Автоматически. Как заведенная.
— Тетя Аня! — крикнула Катя, но голос ее прозвучал слабо, его тут же украл ветер.
— Тетя Аня! Мы не можем останавливаться!
Женщина открыла глаза и посмотрела на Катю. Взгляд был пустым, бессмысленным.
— Я устала, Катя, — сказала она просто. — Я очень устала.
Мне бы сесть. Хоть на минуточку.
— Нельзя! — Катя почти закричала. Она бросилась к женщине, схватила ее за руку, рванула на себя.
— Если сядешь — не встанешь! Ты же знаешь!
Мы все знаем!
Она с силой потянула Анну Ивановну вперед, и та, спотыкаясь, сделала несколько шагов.
Колька заплакал — тихо, беззвучно, слезы замерзали на щеках и превращались в ледяные дорожки.
А потом небо разверзлось.
Снег посыпал сплошной стеной.
Он не падал — он летел, бил в лицо, залеплял глаза, забивался в рот. Ветер взревел, превратившись в дикого зверя, который рвал одежду, завывал в ушах, сбивал с ног. Мир перестал существовать. Была только белая, бешеная круговерть, в которой Катя потеряла направление.
Она вцепилась в Колькину руку, сжала ее мертвой хваткой и крикнула:
— Держись! Держись за меня!
Она не видела Анну Ивановну, не слышала ее.
Ветер заглушал все. Катя шагнула вперед, потом еще, проваливаясь в сугробы, падая и поднимаясь снова. Снег хлестал по лицу, как тысяча игл.
Она закрыла глаза и просто шла, шла, шла, ничего не видя, ничего не слыша, только чувствуя маленькую руку Кольки в своей руке
. Только это держало ее на ногах.
Они шли так, наверное, час. Или два. Или вечность.
А потом ветер стих так же внезапно, как начался. Снег перестал бить в лицо, и Катя открыла глаза. Она стояла посреди белой пустыни, но впереди, совсем близко, темнела полоса леса. Настоящего леса — с голыми, черными стволами, с сугробами под ними. И за этим лесом, едва различимый в сером небе, поднимался дым. Тонкая, дрожащая струйка, которая таяла в воздухе.
— Смотри, — прошептала она. — Смотри, Коля. Дым.
Колька поднял голову и увидел. В его глазах мелькнул слабый, почти угасший огонек.
Катя обернулась и замерла.
Анна Ивановна стояла на коленях в десяти шагах от нее. Она опустилась на снег, прижимая к груди Машеньку.
Глаза женщины были закрыты, лицо белое, как снег вокруг.
— Тетя Аня! — крикнула Катя и бросилась к ней.
— Вставай! Там дым! Там люди! Мы дошли!
Анна Ивановна медленно открыла глаза и посмотрела на Катю.
На ее губах — потрескавшихся, синих — появилась слабая, почти неуловимая улыбка.
— Иди, Катюша, — сказала она едва слышно. — Иди. Я догоню. Я... я просто отдохну немного.
— Нет! — Катя схватила ее за плечи, пытаясь поднять.
— Ты не можешь! Не здесь! Вставай, слышишь!
Вставай!
Но Анна Ивановна была тяжелой. Невыносимо тяжелой. И Катя, с ее тощими, обессилевшими руками, не могла ее сдвинуть.
— Возьми Колю, — прошептала женщина. — Возьми Машеньку. Иди. Ты сильная, Катя.
Ты... ты справишься. Иди к дыму. Там хлеб. Там жизнь.
Катя закричала.
Закричала дико, надрывно, так, как кричат дети, когда теряют последнюю надежду.
Она била кулачками по сугробу, рвала на себе платок, но Анна Ивановна уже не смотрела на нее.
Ее глаза закрылись, дыхание стало редким, едва слышным.
Катя сидела на снегу, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону.
Колька стоял рядом и плакал. Тихо. Безнадежно.
И тогда Катя подняла голову. Она посмотрела на дым — тонкую, призрачную ниточку, которая тянулась из леса. Она посмотрела на Кольку. На Машеньку, закутанную в платок, которая еще дышала, еще цеплялась за жизнь.
Она встала.
Она подошла к Анне Ивановне, расстегнула платок, которым та была обмотана, и аккуратно, как умела, сняла Машеньку с ее спины.
Прижала девочку к себе.
Маленькое тельце было легким, как пушинка.
— Мы дойдем, — сказала Катя, глядя на лицо спящей женщины. — Мы дойдем, тетя Аня.
Мы все дойдем.
Она взяла Кольку за руку. Он был горячим — очень горячим, как печка.
Он бредил, шептал что-то про маму. Катя поцеловала его в макушку, чувствуя, как горько пахнет от его волос.
И они пошли. К лесу. К дыму. К той маленькой, хрупкой надежде, которая еще теплилась где-то впереди.
За их спинами оставалась белая пустота, в которой, скорчившись в сугробе, спала вечным сном Анна Ивановна.
И снег уже начал падать снова, тихо и равнодушно укрывая ее белым саваном, стирая следы, стирая память, оставляя только бескрайнее, безмолвное поле.
Катя шла вперед и не оборачивалась.
Она не могла себе этого позволить. Если бы она обернулась, то упала бы рядом с Анной Ивановной и больше никогда не встала.
Она знала это.
Она чувствовала каждой клеточкой своего маленького, измученного тела.
И она шла. Шаг за шагом. К жизни. Или к смерти — какая теперь разница. Главное — идти. Пока есть силы. Пока бьется сердце. Пока есть кому нести этот проклятый, холодный, чужой мир.
****
Они вошли в лес, и тьма сомкнулась за их спинами.
Деревья стояли голые, черные, их ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы утопленников.
Снег здесь лежал иначе — не ровный и гладкий, а бугристый, с провалами, с темными пятнами, где земля проглядывала сквозь белое покрывало. И пахло здесь иначе
. В городе пахло гарью, пылью и смертью. В лесу пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего к горлу подкатывала рвота.
Катя шла, сжимая руку Кольки.
Мальчик больше не плакал.
Он замолчал, и это молчание было страшнее криков. Он смотрел прямо перед собой широко открытыми глазами, в которых отражался только серый снег.
Катя чувствовала, как его пальцы горят огнем — жар поднимался выше, и она знала, что это значит.
Она видела такое раньше. В блокадном городе люди сначала бредили, потом засыпали и не просыпались.
Она сжала его руку сильнее, будто могла передать ему свою жизнь, свои силы.
— Держись, Коля, — шептала она. — Держись, маленький. Мы почти пришли.
Она не знала, правда ли это.
Дым, который она видела из поля, исчез.
Лес скрыл его, и теперь Катя шла наугад, ориентируясь только на смутное чувство направления. Ветер затих, но в лесу было свое дыхание — тяжелое, влажное, оно выходило из земли, из-под корней, и обволакивало их холодным паром.
Они вышли на поляну. И Катя остановилась так резко, что Колька врезался в нее и тихо ойкнул.
Поляна была усеяна телами.
Они лежали повсюду — у деревьев, в сугробах, друг на друге.
Это были не военные. Это были мирные люди, такие же, как они, беженцы, которые шли из города.
Они пытались укрыться в лесу от ветра, от снега, от смерти.
И они не дошли.
Катя медленно обвела взглядом поляну и почувствовала, как ноги наливаются свинцом.
Вот женщина, сидящая у дерева.
Она держит в руках младенца, прижимая его к груди.
Но голова младенца запрокинута назад, рот открыт, и на его маленьком лице застыла синяя маска смерти. Женщина сама мертва, но она все еще сидит, прислонившись к стволу, и ее пальцы срослись со снегом. Она охраняет своего ребенка даже после смерти.
Вот мужчина, лежащий ничком.
Его руки вытянуты вперед, и в пальцах зажат кусок коры.
Он грыз ее, пытался есть, и кора так и осталась в его зубах, примерзшая к губам.
Затылок у него был седым, а лицо, если бы Катя его увидела, наверное, было бы страшным.
Но она не хотела смотреть.
Вот двое детей, мальчик и девочка, лет по семь.
Они лежали рядом, обнявшись.
Их лица были спокойными, почти счастливыми, будто они уснули во сне и видели что-то хорошее.
Но их руки — их маленькие, детские руки — были черными. Обмороженными до локтей. Снег вокруг них был желтым, и Катя поняла, что это моча.
Они замерзали, согревая друг друга, и просто уснули.
А в центре поляны лежала старуха.
Она была мертва уже давно — неделю, может быть, две. Тело ее разложилось, и вокруг нее снег был не белым, а серым, грязным.
Вороны, которые сидели на ветках, вспорхнули при их появлении, но одна осталась. Она стояла на груди старухи и клевала что-то в области лица. Ворона посмотрела на Катю своими черными, бусинами-глазами и не улетела.
Она просто продолжала свое дело, с хрустом разрывая кожу.
Катя закричала.
Она закричала не от страха.
Она закричала от того, что не могла больше смотреть.
Она закрыла лицо ладонями, но картинка уже отпечаталась в мозгу — навсегда, до последнего дня ее жизни.
Она будет видеть эту ворону, этот клюв, разрывающий плоть, и слышать этот тихий, противный хруст.
— Катя... — прошептал Колька. — Катя, там... там...
Он показывал пальцем в сторону. Катя подняла голову, вытирая слезы, и посмотрела.
Там, у края поляны, стоял деревянный крест.
Старый, покосившийся, с облупившейся краской. А под крестом, на снегу, лежала человеческая нога. Отрезанная. Ровно, чисто, будто топором. Она лежала отдельно от тела, а рядом, в сугробе, виднелись следы волчьей стаи.
Катя не могла дышать.
Она стояла, глядя на эту ногу, и понимала, что кто-то отрубил ее, чтобы... чтобы... Додумать она не могла. Она не хотела додумывать. Она знала, что люди в блокаде ели все.
Кожу, ремни, столярный клей.
Но она не хотела знать, что они ели друг друга.
— Идем, — выдохнула она. — Идем, Коля. Быстро. Нам нельзя здесь оставаться.
Она потянула мальчика за собой, но он упирался. Он смотрел на ту ногу, и его лицо становилось все бледнее, все страшнее.
— Катя... — прошептал он. — Там... там еще...
Она не хотела смотреть. Но она посмотрела.
В сугробе, чуть в стороне, лежал человек.
Он был жив. Он шевелился. И он ел.
Он сидел на корточках, сгорбившись, и держал в руках что-то темное, продолговатое. Катя пригляделась и увидела, что это рука.
Человеческая рука. Отрезанная у плеча. Человек откусывал от нее куски, жевал, и с его губ стекала черная, замерзшая кровь.
Он повернул голову и посмотрел на них.
Это был мужчина.
Когда-то он, наверное, был сильным, здоровым.
Сейчас его лицо превратилось в череп, обтянутый кожей.
Глаза горели безумным, диким огнем.
Он смотрел на Катю, на Кольку, на маленькую Машеньку, которая висела на плече девочки, и облизывался. Язык его был черным, потрескавшимся.
— Девочка... — прохрипел он. — Дай... дай ребенка...
Катя отшатнулась.
Она прижала Машеньку к груди, заслонила ее собой.
— Нет! — крикнула она. — Нет! Не подходи!
Мужчина встал.
Он шагнул к ним, держа в руке обглоданную кость.
Он был огромным, даже в своей худобе.
Катя попятилась, споткнулась о корень и упала в снег. Машенька выскользнула из ее рук, упала рядом и тихо, жалобно всхлипнула.
Колька закричал.
Он закричал так пронзительно, что вороны взлетели с деревьев и закружили над поляной черными, злыми теньями.
— Убирайся! — заорала Катя. Она вскочила, схватила с земли толстую ветку и замахнулась.
— Убирайся, слышишь! Или я тебя убью!
Мужчина остановился.
Он смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то человеческое.
На мгновение. Всего на мгновение. Потом он развернулся и побрел прочь, волоча за собой ногу.
Он ушел в чащу, и деревья сомкнулись за ним, скрыв его от глаз.
Катя опустила ветку. Ее трясло.
Трясло так, что она не могла дышать. Она упала на колени и схватила Машеньку, прижимая девочку к себе, гладя ее по голове, шепча что-то бессмысленное.
— Все хорошо, — шептала она. — Все хорошо, Машенька. Я не дам тебя в обиду.
Я не дам. Ты моя. Ты моя теперь.
Машенька открыла глаза. Впервые за несколько дней. Она посмотрела на Катю своими большими, синими глазами и слабо улыбнулась.
— Катя... — прошептала девочка.
— Мама... где мама?
Катя сглотнула. Комок в горле был таким большим, что она не могла говорить. Она просто прижала Машеньку к себе сильнее и покачала головой.
— Мама... придет, — сказала она наконец. — Скоро придет. А пока я с тобой. Я здесь. Я всегда буду с тобой.
Она поднялась. Ноги ее дрожали, но она стояла.
Она посмотрела на Кольку, который забился в сугроб и дрожал, закрыв лицо руками.
Она подошла к нему, опустилась рядом и обняла его.
— Коля, — сказала она. — Нам нужно идти. Слышишь?
Мы не можем оставаться здесь. Там, впереди, дым. Там люди. Настоящие люди. Которые помогут.
Колька поднял голову. Глаза его были мокрыми, но в них появился тот же слабый огонек, который Катя видела раньше.
— Правда? — спросил он. — Там есть хлеб?
— Правда, — ответила Катя и улыбнулась. Улыбнулась сквозь слезы, сквозь ужас, сквозь ледяной холод.
— Там есть хлеб. И тепло. И мама, Коля.
Там будет мама.
Она знала, что врет.
Она знала, что мамы Кольки больше нет, и что она сама теперь его мама. Но она должна была сказать это. Она должна была дать ему надежду, иначе они не дойдут.
Она взяла его за руку, прижала Машеньку покрепче и пошла вперед — через поляну, мимо тел, мимо креста, мимо следов волков.
Она не смотрела по сторонам. Она смотрела только туда, где, как ей казалось, должен быть дым.
Она пробиралась сквозь лес, и ветки хлестали ее по лицу, оставляя царапины. Снег валил ей за шиворот, таял и стекал по спине ледяными ручейками.
Она шла и шла, считая шаги, чтобы не сойти с ума.
И вдруг лес кончился.
Она вышла на опушку и замерла.
Перед ней расстилалась ровная, заснеженная равнина. А вдалеке, на краю горизонта, стояла железная дорога.
Полуразрушенная, заметенная, но настоящая.
И по ней, медленно, с трудом, двигался состав. Паровоз пыхтел, выбрасывая клубы черного дыма, который поднимался к небу и смешивался с серыми тучами.
Катя упала на колени.
Слезы хлынули из ее глаз, и она не могла их остановить.
Она смотрела на этот поезд, на этот маленький, черный паровозик, который тащил за собой вагоны, и чувствовала, как внутри нее что-то оттаивает.
Как лед, сковывавший ее сердце, начинает трещать.
— Коля, — прошептала она. — Коля, смотри.
Мальчик подошел к ней и посмотрел. И впервые за все время он улыбнулся. По-настоящему улыбнулся, и его лицо, бледное и больное, на мгновение стало детским.
— Поезд, — сказал он. — Катя, это поезд.
Он нас увезет.
Катя кивнула
. Она встала, стряхнула снег с колен и пошла к железной дороге. Она шла, и ветер бил ей в лицо, но она улыбалась. Улыбалась сквозь ветер, сквозь холод, сквозь весь тот ужас, который остался за ее спиной в лесу мертвых.
Она не знала, что будет дальше.
Она не знала, пустят ли их в поезд, дадут ли хлеб, выживут ли они вообще. Но она знала одно: она идет к жизни.
Она несет этих детей к жизни. И она донесет их.
Она обещала Анне Ивановне.
Она обещала себе.
И она шла. Шаг за шагом. К поезду. К дыму. К тому маленькому, хрупкому чуду, которое звалось надеждой.
Продолжение следует .
Глава 3