Глава 27
Олег приехал к её дому в девять. Катя ждала у подъезда, уже в пальто, с папкой под мышкой и с тонкой пачкой распечаток под резинкой, которой вчера не было.
— Я не спала, — сказала она вместо приветствия. Села в машину, положила папку на колени. — Подняла, что смогла из дома. Регистрационные выписки по старой фирме Гречко. Она была. Строительная, как у отца. Они тогда работали в одном городе, в одном деле, в одни годы. А потом её не стало, фирмы. За год.
— Куда едем, — спросил Олег.
— В архив. Газетный зал на Светланской, при библиотеке. — Катя смотрела вперёд. — В выписках написано учредили ликвидировали. Я хочу знать, что было между отцом и Гречко. Газеты тех лет это писали. Деловая хроника, кто кого, кто разорился. Там должно быть про Гречко. Настоящая информация, не из реестра.
Туман с бухты к утру разошёлся, оставив на сопках серую вату, и город стоял в ровном свете без солнца. Олег вёл и думал, что отговаривать её бесполезно, а помогать опасно: каждая газетная строчка вела к отцу.
Он покосился на папку у неё на коленях. Резинка на ней была новая, аптечная, из тех, что продают десятком в пакетике. Старую Катя, видно, порвала за ночь, дёргая туда-сюда над бумагами. Олег это отметил и ничего не сказал.
— Отцу звонила? — спросил он.
— Нет, — сказала Катя. — И не буду. Он своё сказал у двери. Я своё сказала. Пока он молчит про Рудную, мне с ним говорить не о чем.
Олег кивнул. На светофоре он достал телефон левой, набрал Дмитрия, поднёс к уху.
— Я с Катей, — сказал он коротко. — Едем в газетный архив по Гречко. По Рудной.
В трубке Дмитрий помолчал.
— Тогда слушай, — сказал он. — Я свой конец дожимаю. По тому, кем был Андрей до того, как стал Андреем. Дай мне день. К вечеру у меня будет, кто он на самом деле. И, кажется, мы с тобой роем один колодец с двух сторон.
— Понял, — сказал Олег. Загорелся зелёный. — Вечером.
Он убрал телефон. Катя на него посмотрела.
— Это Дмитрий, — сказала она.
— Дмитрий.
— Он что-то знает про Андрея, — сказала Катя. — Я слышу по тому, как вы отвечаете. Коротко и не на тот вопрос.
— Он копает прошлое Андрея с двадцатых чисел, — сказал Олег. Врать ей он не стал. — Андрей придумал себе биографию. Школа, город, родня. До тринадцатого года всё фальшивое. Дмитрий ищет, что было до тринадцатого года.
— И нашёл.
— Сегодня узнаем.
Катя отвернулась к окну. Папку на коленях она прижала ладонью, ровно, и больше ничего не сказала до самой Светланской.
Газетный зал был на третьем этаже старого здания, в крыле, куда заходили два-три человека в день. Пахло бумагой, той особой бумагой, что лежит десятилетиями и делается мягкой, как ткань. Вдоль стен стояли стеллажи с подшивками, переплетёнными по полугодиям, тяжёлыми, как кирпичи.
Женщина за стойкой, немолодая, в вязаной кофте поверх блузки, выслушала Катю и без лишних слов принесла четыре тома. Деловая газета края, две тысячи десятый и одиннадцатый.
Катя села у окна и раскрыла первый. Олег сел напротив, чтобы видеть вход и видеть её.
В зале было тихо, как бывает тихо только там, где время идёт по-другому. За дальним столом сидел старик в очках, выписывал что-то из подшивки в школьную тетрадь и шевелил губами. Лампы горели жёлтым, и бумага под ними лежала тёплого цвета, как старое дерево. Под окном прошёл трамвай, стёкла отозвались тонким звоном и стихли.
Катя листала медленно, ведя пальцем по колонкам. На страницах шла старая жизнь города: открытия, контракты, портовые тендеры, люди в костюмах с ножницами у ленточек. Олег сидел напротив и смотрел не в газету, а на неё, на то, как она читает.
Имя отца попадалось часто. Игорь Сергеевич тогда был на подъёме, его снимали то на стройке, то на форуме, то с лопаткой у фундамента нового дома. В одном номере он улыбался в камеру, молодой, уверенный, рука на чьём-то плече. Катя задержалась на этом снимке, провела по нему пальцем и перевернула страницу, ничего не сказав.
Гречко на тех же страницах поначалу шёл рядом с отцом, вровень. Две фирмы, два имени, два человека, которые начинали вместе. Чем дальше Катя листала, тем заметнее имена расходились: отцовское поднималось вверх, к большим заголовкам, а второе сползало в мелкий шрифт, в хронику судов и долгов. Она читала это молча, и Олег видел, как у неё сходятся брови.
Имя Гречко крупно она нашла на сороковой минуте.
— Вот, — сказала она тихо. Развернула том к Олегу.
Снимок был групповой, с какого-то делового приёма. Подпись внизу называла гостей. Олег прочёл: «...В. Гречко с супругой и сыном...» На фото стоял плотный мужчина лет сорока, рядом женщина и мальчик в светлой рубашке, лет десяти, который смотрел не в камеру, а в сторону, как смотрят дети, которым скучно.
— Это он, — сказала Катя. — Виктор Гречко. Живой, при деле, с семьёй. Две тысячи десятый, весна.
Олег смотрел на мальчика. Лицо детское, неопределённое, в десять лет такие лица ещё ничего не обещают. Он отметил его и отложил.
Катя листала дальше. И город на страницах менялся, медленно, из номера в номер.
Сначала про Гречко шли обычные строчки: подал на тендер, проиграл, оспорил. Потом тон деловой хроники по нему стал другим. Появилось слово «спор». Появилось «участок Рудная». Появилось, что банк в один день закрыл компании Гречко кредитную линию, и стройки встали, и подрядчики подали в суд.
— Вот оно, — сказала Катя. Голос у неё сел. — «Банк в одностороннем порядке прекратил финансирование». В один день. У человека три стройки, и в один день нет денег ни на одну. Так не бывает само. Так делают.
Олег молчал.
— А участок Рудная, — Катя перевернула страницу, нашла, — через два месяца оформлен на компанию отца. Тот самый участок, из-за которого был спор. Гречко спорил, что собрание собственников провели без него, по поддельному протоколу. Суд ему отказал. А ещё через месяц банк его и добил.
Она листала дальше, и в осеннем номере нашла то, от чего у неё сел голос совсем.
Это было короткое интервью. Гречко дал его газете уже в конце, когда стройки стояли. Журналист спрашивал осторожно, Гречко отвечал прямо. Катя читала вслух, медленно.
— «Меня не разорил рынок. Меня разорил человек, с которым мы десять лет работали бок о бок. Он знал мои слабые места, потому что я сам ему их показывал, по дружбе. Назвать я его не могу, мне советуют молчать. Но он знает, что это он. И однажды это узнают все». — Катя опустила страницу. — Фамилию не назвал. Юристы отсоветовали. Но это отец. Тут нет других. «Десять лет бок о бок» это отец. Гречко знал, кто его убивает, и не мог сказать вслух.
Она перелистала вперёд, в начало двенадцатого года, когда участок уже был у отца. И нашла отца. Большое интервью, на полполосы, с портретом. Игорь Сергеевич, новый владелец перспективной площадки у воды, делился планами на будущее. Катя прочла, сначала про себя, потом вслух.
— «В бизнесе чужой вины не бывает. Обошли тебя, значит, ты сам где-то дал слабину. Я никого с дороги не убирал. Люди уходят сами, когда перестают тянуть». — Она подняла глаза. — Двенадцатый год. Гречко уже разорён, а отец на полполосы объясняет, что никого с дороги не убирал. — Катя накрыла страницу ладонью. — Я это интервью в детстве видела в рамке. У отца в кабинете висело, на стене. «Люди уходят сами». Я думала, это про силу. А это про Гречко.
Олег молчал. Он видел, как она складывает это в голове, строчку к строчке, и как ей не хочется складывать, и как она всё равно складывает, потому что иначе не умеет.
— Поддельный протокол, — сказала она. — Тот самый, который теперь в иске. На который Веденин опирается. Пятнадцать лет лежал, а теперь всплыл. Потому что он настоящий. Потому что отец тогда правда подделал.
— Катя, — сказал Олег.
— Не надо, — сказала она. — Я не маленькая. Я экономист. Я читаю это лучше вас. Банк не закрывает линию в один день без отмашки. Кто-то отцу был должен или кому-то отец был нужен, и Гречко убрали с дороги, чтобы участок ушёл туда, куда надо. И отец на этом поднялся. Вот на этом. — Она положила ладонь на страницу. — Я всю жизнь думала, он сам всё построил. Сам, головой. А он построил вот на этом.
Олег не сказал ничего. Сказать было нечего, всё, что она прочла, было правдой.
Женщина за стойкой подошла поставить на полку том, который Катя уже отложила. Задержалась, глянула на раскрытую страницу с интервью.
— Гречко, — сказала она негромко. — Давно его не вспоминали.
Катя подняла голову.
— Вы его знали?
— Город маленький был тогда, не то что сейчас. — Женщина поправила кофту. — Они с женой к нам в читальный зал ходили, оба, ещё до всей этой беды. Он журналы по строительству брал, она по искусству. Приличные были люди, тихие. А потом у него всё посыпалось, я по газетам видела. Он сюда ходить перестал, а она ещё приходила. Одна. Сидела у того же окна, где вы сейчас. Ничего не брала, просто сидела.
— А после, — сказала Катя. — Что было после.
— После его не стало, и она пропала. — Женщина помолчала. — С мальчишкой уехала. У них сын был, школьник. Говорили, к родне куда-то на запад, не то Самара, не то ещё дальше. Фамилию, верно, сменила, чтоб не тыкали. Кому ж приятно, когда отец прогорел и его в спину обсуждают. — Она вздохнула, взяла свой том. — А мальчика жалко было. Хороший мальчик, серьёзный. Отца любил, за руку держался. Сколько ему было, лет десять.
Она ушла к стеллажам. Катя сидела, глядя ей вслед, и долго не двигалась.
Она долистала одиннадцатый год до конца.
Заметку она нашла в декабрьском номере. Короткую, в три строки, на полосе с некрологами и объявлениями. Прочла. Потом ещё раз. Потом отвернулась к окну и долго смотрела на крыши.
— Через год его не стало, — сказала она, не оборачиваясь. — Пишут, сердце. Сорок три года. Разорился весной, а к зиме сердце не выдержало. — Она помолчала. — У меня отец в сорок три уже летал в Москву на форумы. А этому в сорок три отняли дело и не оставили ничего, и сердце не выдержало. Один отец летал. У другого сердце остановилось.
В зале было тихо. Женщина за стойкой переставляла тома, корешки стукались глухо.
Катя вернулась к столу. Открыла снова тот, первый, весенний номер, групповой снимок. Положила палец на мальчика в светлой рубашке.
— А он остался, — сказала она. — Сын. Десять лет на этом фото. Значит, сейчас ему двадцать пять. Где он. Что с ним стало, когда отца не стало и денег не стало и мать осталась с ребёнком и долгами.
Олег смотрел на мальчика на снимке и считал. Десять плюс пятнадцать. Двадцать пять. Тот же возраст, что у человека, который три года назад вошёл в дом Игоря под именем Андрея.
Он встал.
— Мне надо выйти, — сказал он. — Позвонить. Посиди.
— Дмитрию, — сказала Катя.
— Дмитрию.
— Скажите ему, — Катя не подняла головы от снимка, — пусть ищет сына Гречко. Не отца. Сына.
Олег вышел в коридор, к окну в торце, и набрал Дмитрия.
— Я в архиве, на Светланской, — сказал он тихо. — У Гречко был сын. Десять лет на снимке десятого года. Сейчас двадцать пять. Отец разорился на Рудной, через год его не стало, мать с мальчиком уехала из города на запад и, говорят, сменила фамилию. Ты где со своим концом.
Дмитрий выдохнул в трубку, и Олег понял, что они дошли.
— Я в пяти минутах, — сказал Дмитрий. — Спускайся к входу. Покажу на бумаге, по телефону такое не показывают.
Олег спустился. Дмитрий подъехал через четыре минуты, встал у тротуара, не глуша мотор, перегнулся и открыл дверь. Олег сел. На коленях у Дмитрия лежала тонкая папка.
— Слушай по порядку, — сказал Дмитрий. — Я фальшивый слой с Андрея снял весь. Школа в Артёме, которой нет. Родня, которой нет. Я не по базам шёл, по людям. Нашёл женщину, что когда-то сдавала им квартиру, ещё до того, как он стал Андреем. Она его помнит.
Он раскрыл папку. Сверху лежала распечатка, бледная, с архивного скана.
— Под всем фальшивым один человек, — сказал Дмитрий. — Мальчишка, которого увезли из Владивостока пятнадцать лет назад, после того как у отца забрали дело и отца не стало. Мать увезла на запад, в Самару, и записала на свою девичью, чтоб отвязаться от фамилии. А мальчик подрос и фамилию вернул себе обратно. На время. В студенческие годы он ещё был собой. Вот.
Олег взял распечатку. Старый документ, список выпуска, мелкая фотография в углу.
— А зовут его, — сказал Дмитрий, — Андрей Викторович Гречко. Сын Виктора Гречко. Отчество он потом не менял. Сменил фамилию, придумал биографию, а имя и отчество оставил свои. Носил их в открытую три года в доме у человека, который его отца пустил по миру. И никто не сложил.
Олег смотрел на фотографию в углу списка. Молодой человек лет восемнадцати-двадцати. Тёмные волосы, прямой взгляд, чуть приподнятая бровь. Лицо ещё не отвердевшее, без той гладкости, которую Олег видел потом. Но это было то самое лицо. Лицо человека, который надел Кате кольцо, возил её по морям, звал замуж и всё это время вёл свой счёт.
Под фотографией стояла подпись: Гречко А. В.
— Это он, — сказал Олег.
— Один в один, — сказал Дмитрий. — Я по официальной линии добью за день, через ЗАГС и архив университета. Но это он, я с лицами не ошибаюсь. — Он посмотрел на Олега. — Кате будешь показывать?
Олег подумал. По уму надо было сначала добить документы, потом класть ей на стол готовое. По совести Катя сидела наверху над газетой и сама уже дошла до сына. Прятать от неё последний лист, когда она прошла все предыдущие, было то же, что её отец делал пятнадцать лет.
— Дай распечатку, — сказал Олег. — Покажу.
Дмитрий отдал лист.
— Олег, — сказал он, когда тот взялся за дверь. — Ты понимаешь, что это значит. Андрей не аферист, который влез за деньгами. Андрей пришёл мстить. Он рос с этим. Пятнадцать лет рос. Такой не отступит, даже в наручниках.
— Понимаю, — сказал Олег и вышел из машины.
Он постоял на тротуаре. Над городом стоял всё тот же ровный серый свет, и где-то внизу, в больничной палате, лежал сын Виктора Гречко, а наверху, в газетном зале, дочь Игоря Сергеевича держала палец на фотографии мальчика в светлой рубашке и не знала ещё, что мальчик вырос и она была с ним помолвлена.
Он поднялся в зал.
Катя сидела всё так же, над раскрытым томом. Услышала шаги, подняла голову.
— Ну, — сказала она. — Дмитрий нашёл сына?
Олег сел напротив. Положил распечатку на стол перед ней, фотографией вверх. Не сказал ничего, потому что говорить тут было нельзя, тут надо было дать ей увидеть самой.
Катя посмотрела на лист.
Олег видел, как она берёт его в руки, как подносит ближе, как читает подпись внизу, три буквы и точки. Видел, как у неё остановились пальцы. Как один раз она перевела глаза с распечатки на групповой снимок в томе, на мальчика в светлой рубашке, и обратно на молодого человека, и как поняла, что это один человек.
— Гречко А. В., — прочла она вслух, тихо, одними губами. — Андрей. Викторович.
Она положила лист на стол, медленно, будто он стал тяжёлым.
— Он не менял отчество, — сказала она. — Три года. Я звала его Андрей Викторович, и я ни разу не подумала. Виктор. Его отец Виктор. Он сидел за моим столом, держал меня за руку, и его отчество было именем человека, которого мой отец пустил по миру.
Она замолчала. За окном по карнизу прошёл голубь, царапнул когтями жесть.
— Он не за мной приходил, — сказала Катя. — Никогда. Он за отцом приходил. Через меня.
Она сложила распечатку пополам, ровно, по линии, как складывают документ, который ещё понадобится. Подняла на Олега глаза, и в них стояла не та боль, которую он ждал. Что-то холоднее.
— Я хочу его видеть, — сказала она. — Андрея. В больнице. Сегодня.
— Катя, — сказал Олег.
— Не отговаривайте. — Она встала, собрала бумаги. — Я не кричать к нему пойду. Я хочу посмотреть ему в глаза и спросить одно. Знал ли мой отец, кого впускает в дом. Потому что если отец знал, кто такой Андрей, и молчал, и берёг меня от этого молчанием, то я не знаю, кого из них двоих мне теперь бояться.
Олег смотрел на неё. Отговаривать было поздно и нечем. Не отвезёт он, она поедет одна, через весь город, и войдёт в палату без него.
— Я тебя отвезу, — сказал он. — В палату войдёшь одна. Я буду за дверью.
Катя кивнула. Надела пальто, застегнула верхнюю пуговицу. Сложенную распечатку она убрала во внутренний карман, к груди, не в папку.
— Поехали, — сказала она.
За окном газетного зала стоял тот же серый город, ровный, тихий, ничего не знающий. И где-то в нём, в больничной палате, сын Виктора Гречко лежал и тоже ещё не знал, что Катя нашла его настоящее имя и едет к нему с этим именем в кармане.