— Галина Петровна, вы свою сестру с мужем угомоните или мне участкового поднимать?
Я стояла на дачной кухне в одном тапке. Второй куда-то закатился под стол. Чайник уже пять минут как вскипел, на блюдце лежал бутерброд с сыром, а за окном комар бился в сетку.
— Какую сестру? — спросила я.
— Вашу, — отрезала Нина Сергеевна, соседка снизу. Голос у нее был такой, каким в поликлинике сообщают, что вас тут вообще не стояло. — С мужем которая. Они там годовщину отмечают или что? Музыка, топот, смех. Дверью хлопают. У меня люстра дрожит.
Я даже рассмеялась.
— Нина Сергеевна, вы этаж перепутали.
— Я этажи не путаю.
— Тогда квартиру.
— Вашу квартиру я тоже не путаю. Ваш этаж, ваша дверь. Потертый коврик, который вы после зимы все обещали выбросить и не выбросили. Я вашу дверь из десятка узнаю.
Смеяться расхотелось. Я поставила чашку на стол. Чай плеснул через край, темное пятно поползло по клеенке к пачке печенья.
— Вы сейчас около моей двери стоите?
— А где же мне стоять? У себя я уже наслушалась. Поднялась, позвонила. Открыла женщина, сказала: «Мы Галиныны, не волнуйтесь, у нас семейный вечер». Я ей говорю: «Семейный вечер — это когда не весь подъезд в курсе». А она улыбается. Мужчина за ней: «Не мешайте, пожалуйста, у нас годовщина». В чужом доме как в ресторане.
— Женщина сказала, что она моя сестра?
— Ну а кто же еще? Сама сказала. «Мы с Галей родные, она знает». Так что вы ей позвоните, пусть потише.
Я посмотрела на темное окно. В стекле отражалась дачная кухня. Плита, два полотенца на гвоздике, банка с укропом, моя рука с телефоном. За несколько дней здесь я привыкла к тишине. Сосед на соседнем участке пилил доски до обеда, потом уезжал. По вечерам только сверчки да электричка далеко за лесом. Я уехала из города именно потому, что в соседнем подъезде начали долбить стены и у меня от перфоратора дергался глаз.
Переждала, называется.
— Нина Сергеевна, — сказала я уже другим голосом. — У меня нет сестры, которая могла бы быть у меня в квартире.
На том конце стало тихо.
— Как это нет?
— Так. Нет.
— А муж?
— И мужа, который мог бы открыть дверь, тоже нет.
— Галина Петровна, — сказала соседка шепотом. — Тогда кто у вас там?
От этого вопроса у меня под лопатками прошел холодок, хотя в доме было душно.
— Дверь им больше не открывайте, — сказала я. — Я еду.
Я отключилась и начала собираться быстро, сама себе мешала. Документы в сумку. Зарядку — туда же. Ключи от города висели на гвоздике возле счетчика, я дернула их так, что гвоздик вылетел и звякнул о пол.
В спальне на полке стояли две фотографии. На первой мы с сестрой Леной стояли возле маминого дома: я в красной кофте, Лена в смешной шляпке, обе щуримся от солнца. С обратной стороны ее рукой было выведено: «Галке на память. Июль». Ни года, ни места, будто тогда казалось, что времени впереди целый вагон.
На второй фотографии был Борис, мой муж. Уже седой, но еще крепкий, в своем любимом сером свитере. Он всегда надевал его на дачу, хотя свитер был мягкий, совсем не для земли и опилок. Бориса не стало три года назад. Лены не стало еще раньше.
Я провела пальцем по стеклу, стерла дорожку пыли с Лениного лица.
— Ну вот, — сказала я ей. — Ты у нас ожила и замуж вышла. Поздравляю.
Глупая фраза.
Я закрыла окна, выключила плитку, проверила газовый баллон, хотя он был перекрыт с утра. В таких случаях начинаешь делать лишнее, лишь бы руки были заняты. Машина завелась не сразу. Подумала и только потом поддалась.
До города было чуть больше часа. Дорога шла мимо темных посадок, редких фонарей и придорожного магазина, где продавщица вечно сидела с вязанием. Я перебирала в голове всех, у кого мог быть ключ.
Соседке я не оставляла. Подруге тоже. У меня подруг осталось столько, что каждую можно по имени на одной руке пересчитать, и ни одной я ключи не давала.
Пасынок.
Мысль мелькнула и сразу ушла в сторону, как машина на встречной полосе. Слишком просто. Слишком неприятно.
У Бориса был сын от первого брака, Андрей. Когда мы с Борисом поженились, Андрею было уже двадцать пять. Он жил отдельно, смотрел на меня вежливо и сухо. Не хамил, не скандалил, но держал дистанцию, как в музее.
Потом мы виделись несколько раз: на кладбище, у нотариуса и зимой, когда он заезжал забрать отцовские инструменты. У нотариуса разбирали Борисину долю в гараже и счета. Квартира всплыла только краем: я купила ее до брака, выписка лежала в моей синей папке, и нотариус при Андрее сказал, что к Борисиному наследству она не относится.
Ключи у него были когда-то. Борис давал ему запасной комплект «на всякий случай». Потом я просила вернуть. Андрей сказал, что не помнит, где они, но поищет.
Я тогда махнула рукой. Дурацкая моя привычка, когда больно, быстрее закрыть тему, лишь бы не разговаривать.
У подъезда было светло. На лавочке сидели две женщины с первого этажа, но, увидев меня, обе сразу замолчали. Это в нашем доме надежнее любой сигнализации. Если бабушки замолчали, значит, новости уже бегут впереди тебя.
Нина Сергеевна ждала у лифта в халате, поджав губы.
— Приехала, — сказала она, будто я опоздала на собственную свадьбу.
— Слышно?
В ответ сверху донесся глухой бас. Не песня даже, а бух-бух, как сердце за стеной. Потом женский смех, высокий, раскатистый. Потом мужской голос сказал что-то неразборчиво, и опять звякнуло стекло.
Пока мы поднимались, Нина Сергеевна шептала:
— Я сначала подумала, ну приехали люди, бывает. Вчера вечером опять музыка. Я поднялась. Она мне открывает, такая вся при параде. Я говорю: «Вы кто?» А она: «Мы с Галей родные». И так уверенно, знаете. Еще «Галей» вас назвала.
— Меня все знакомые так называют.
— Вот! Потому я и поверила. А мужчина сзади стоит, улыбается: «Не волнуйтесь, мы скоро». Скоро у них растянулось не на один вечер.
— Не на один?
— А вы думали, только сегодня? Я вам вчера звонила, не дозвонилась. Позавчера вечером они чемодан тащили. Маленький, на колесиках.
Лифт дернулся, открылся. У моей двери лежал потертый коврик, с краю помятый. На нем лежала блестящая заколка с камешками.
Я подняла ее двумя пальцами.
— Ваша? — спросила Нина Сергеевна.
За дверью музыка стала тише. Кто-то ходил по комнате. Каблуки. У меня дома каблуки по паркету так не стучали с тех пор, как я перестала устраивать дни рождения с салатами и тремя переменами блюд.
Я вставила свой ключ в замок. Он вошел нормально, повернулся на один оборот и уперся.
Изнутри торчал второй ключ.
До этой секунды еще можно было думать, что соседка ошиблась. Но изнутри в замке стоял ключ.
Я постучала. Сначала костяшками. Потом кулаком.
— Откройте.
За дверью зашептались. Нина Сергеевна рядом втянула голову в плечи, но не ушла.
— Сейчас, — произнес мужской голос.
И я его узнала.
Цепочка звякнула, дверь приоткрылась на ладонь, и в щели появилось лицо пасынка.
Андрей был без галстука, с расстегнутым воротом рубашки. Волосы чуть влажные, будто он только что провел по ним мокрой рукой. Он увидел меня, дернулся, но быстро собрал лицо в улыбку.
— Галина Петровна, — сказал он. — Вы чего так поздно?
— Это я у тебя хотела спросить.
За его плечом мелькнула женщина: темное платье, голые руки, бокал в пальцах. Она остановилась, как о стену ударилась.
— Давайте не будем в подъезде, — тихо сказал Андрей. — Соседи же.
— Соседи уже не первый вечер слушают твою годовщину. Цепочку снимай.
— Я сейчас объясню.
— Снимай, Андрей.
Он посмотрел на Нину Сергеевну. Та поджала губы. Цепочка звякнула. Дверь открылась.
Я вошла и на секунду остановилась в прихожей.
На тумбочке лежали женские перчатки, хотя был июнь. На крючке висела чужая легкая куртка. Мой старый зонт был задвинут за шкафчик.
В гостиной на столе стояли тарелки, салат в прозрачной миске, бутылка вина, свечи в низких стаканах. На диване лежала женская сумочка, на спинке кресла — пиджак Андрея. Возле телевизора стоял букет белых роз, перевязанный золотистой лентой.
— Красиво живете, — сказала я.
Женщина поставила бокал на стол. Звон получился слишком громким.
— Галина Петровна, — начал Андрей. — Это недоразумение.
— Кто эта женщина и почему соседям она сказала, что она моя сестра?
Нина Сергеевна осталась у двери. Я специально не закрывала. Раз уж моей квартирой пользовались публично, объяснения тоже пусть будут не совсем камерные.
— Это Марина, — сказал Андрей. — Моя… знакомая.
— А мне она кто?
Марина быстро посмотрела на него. Ничего не сказала.
— Ну, родственница, — выдавил Андрей.
— Чья?
— Ваша.
— Какая именно?
Он потер лоб.
— Галина Петровна, ну зачем вы сейчас… Так проще было объяснить.
— Мне тоже проще. Нина Сергеевна, вы говорили, она сестрой назвалась?
— Так и сказала, — оживилась соседка. — «Мы с Галей сестры». Еще сказала, что вы на даче и разрешили.
— Убирайте это, — сказала я, показывая на стол. — И сами собирайтесь.
— Подождите, — Андрей шагнул ко мне. — Не надо так. Мы же не чужие люди.
Эту фразу я не любила особенно.
— Не чужие, — сказала я. — Чужие хотя бы спрашивают, можно ли войти.
— У меня был ключ.
— Был не значит можно.
— Отец сам мне давал.
Я посмотрела на фотографию мужа на книжной полке. Ее кто-то сдвинул ближе к стене, чтобы поставить колонку. Маленькую черную колонку, из которой еще минуту назад бухала музыка.
Я подошла, выключила ее и поставила фотографию обратно.
— Отца сюда не приплетай.
Андрей покраснел пятнами.
Марина резко взяла сумочку.
— Андрей, я поеду.
— Сядь, — бросил он ей.
Она не села.
— Нина Сергеевна, — сказала я, не оборачиваясь, — спасибо. Вы идите к себе. Если понадобится, я позвоню.
— Может, остаться?
— Не надо.
Она поколебалась, потом ушла. Дверь за ней закрылась медленно, с тем самым скрипом, который я давно собиралась смазать.
В прихожей стало теснее, и от этого разговор сразу погрубел. Андрей прикрыл дверь, будто отгородился от подъезда, от соседей, от своей же глупости.
— Галина Петровна, я вас прошу, — сказал он тише. — Давайте по-человечески.
— По-человечески было позвонить.
— Вы бы не разрешили.
— Вот видишь, как хорошо ты меня знаешь.
Марина вернулась из ванной с косметичкой. На подоконнике лежал ее телефон экраном вверх. Он загорелся, высветилось короткое имя без фамилии. Она быстро перевернула его.
— Андрей, — сказала она, не глядя на меня, — твоя жена знает, где ты?
В прихожей повисла такая пауза, что слышно стало, как в холодильнике щелкнул мотор.
Андрей повернулся к ней:
— Марина, молчи.
Он сказал это коротко и зло.
Я взяла свой телефон.
— Хороший вопрос. Повтори, пожалуйста.
Марина прижала косметичку к груди.
— Я не хочу вмешиваться.
— Ты уже вмешалась. Ты в моей квартире.
Андрей выдохнул.
— Я дома сказал, что в командировке. На два дня. Потом задержался.
— И для этого пришел в мою квартиру со свечами?
— Мне нужно было место поговорить спокойно.
Он сжал челюсть.
— Андрей, ты пришел в мою квартиру без разрешения, закрылся изнутри моим ключом, а твою знакомую представляли моей сестрой.
Марина тихо сказала:
— Он говорил, что вы разрешили. Что квартира… семейная.
Андрей резко обернулся:
— Я сказал, не сейчас.
По-настоящему неприятно мне стало не от их тайного романа, а от слова "семейная".
— Квартира моя, — сказала я. — И сейчас ты отдаешь ключ.
Я вышла в прихожую, достала из шкафчика пакет из-под обуви и начала складывать туда вещи, которые явно были не мои. Мужскую бритву с полки, зарядку, складной зонт, таблетки в блистере, пачку влажных салфеток, две пары носков. На верхней полке стояла небольшая спортивная сумка. Я сняла ее и протянула Андрею.
— Забирай.
Он смотрел на меня уже без улыбки.
— Вы всегда меня не любили.
— Неправда. Я тебя почти не знала. Это разные вещи.
— Отец бы так не сделал.
Я остановилась.
— Твой отец мог быть мягким. Иногда слишком. Но он никогда не приводил чужих людей в чужой дом под видом моей сестры.
Андрей отвел глаза.
Марина сняла с крючка легкую куртку. Вид у нее был не праздничный, а обычный, усталый. Бокал, розы, свечи остались на столе.
— Андрей, отдай ключ, — сказала она.
Он дернулся.
— Не вмешивайся.
Андрей сунул руку в карман, вытащил связку. На ней был мой старый брелок — деревянная груша, которую Борис купил когда-то на ярмарке. Я узнала ее сразу. С одного бока лак стерся, хвостик потемнел.
— Это не все, — сказала я.
— Все.
Я протянула руку и не убрала.
Он выдержал несколько секунд, потом достал из внутреннего кармана еще один ключ. Новый, блестящий.
— Дубликат?
— На всякий случай.
— Ты сделал ключ без моего разрешения.
Ключи легли мне на ладонь. Металл был теплый.
— Завтра я меняю замки, — сказала я. — Сегодня вы уходите.
— А если я не уйду?
Он сказал это тихо. Не угрожающе даже, а проверяя, где у меня край.
Я взяла телефон.
— Тогда я звоню участковому. И твоей жене. В любой последовательности.
Марина закрыла глаза. Андрей побледнел вокруг губ.
— Не надо Лене.
Он хотел что-то сказать, но Марина тронула его за рукав.
— Пойдем.
— Ты вообще молчи.
Она вышла первой. Каблуки по площадке уже не стучали празднично. Просто женщина уходила из чужой квартиры, и весь ее наряд вдруг выглядел лишним.
Андрей задержался у порога.
— Отец хотел, чтобы мы были семьей.
— Ты пришел по запасному ключу.
Он усмехнулся, но плохо.
— Вы довольны?
Я посмотрела через его плечо в гостиную: на свечи, недоеденный салат, сдвинутую фотографию, розы в моей вазе. Потом на свою ладонь, где ключи оставили красные вмятины.
— Нет. Но ты уходишь.
Он ушел.
Дверь закрылась. Я повернула замок. Потом еще раз. Потом вытащила изнутри чужой ключ, свой вставила, проверила. До утра это почти ничего не меняло, но мне нужно было услышать этот щелчок.
Квартира после них казалась не моей. Не потому, что что-то пропало. Я быстро прошлась по комнатам: телевизор на месте, ноутбук я увозила, документы в ящике. Шкатулка с украшениями лежала на полке, нетронутая. Деньги в конверте на коммуналку тоже были.
Я открыла окна. Ночной воздух вошел в комнату, пошевелил занавеску. Со стола пахло сладким вином. Я собрала тарелки, вылила остатки в раковину, свечи выбросила в пакет. Розы сначала хотела оставить, потом вынесла вниз к контейнеру.
К вечеру следующего дня собралась обратно на дачу. Ремонт в соседнем подъезде еще продолжался, но мне уже не хотелось бежать. Я прошлась по квартире, закрыла окна, проверила новый замок. На полке с фотографиями поставила Лену рядом с Борисом. Раньше они стояли отдельно, сестра в спальне, муж в гостиной. Теперь пусть соседствуют. Оба, наверное, посмеялись бы над моей «родней».
Перед уходом я зашла к Нине Сергеевне.
Она открыла в фартуке, руки в муке.
— Я ненадолго, — сказала я. — Хотела сказать спасибо. Если бы не вы, неизвестно, сколько бы этот праздник длился.
— Да ладно вам. Я сначала из вредности позвонила, если честно. У меня сериал шел, а они грохотали.
— Иногда вредность — общественно полезное качество.
Она довольно фыркнула.
— Вы теперь на дачу?
— На пару дней. Потом вернусь.
— Не страшно оставлять?
Я потрогала в кармане новые ключи. Острые края уперлись в ладонь.
— Уже нет.
Нина Сергеевна вдруг смутилась.
— Вы только не думайте, что я сплетничать буду. Я соседкам сказала: родственники ошиблись дверью.
— Они знали, чья это дверь.
Она посмотрела на меня внимательно и кивнула.
На дачу я приехала под вечер. Тот же домик, та же сетка на окне, тот же комар, может, даже его родственник. На столе засохло чайное пятно, которое я в спешке не вытерла. Бутерброд с сыром превратился в печальный сухарь.