Я полезла в сумку мужа вовсе не потому, что у меня характер испортился. Хотя моя сестра Лида сказала бы именно так: мол, Рая, ты стала подозрительная, как заведующая складом перед ревизией.
Нет. Все было гораздо проще и приличнее.
В тот вечер у нас закончились пакеты для мусора, а Сергей, мой муж, как раз пришел из магазина и поставил свою старую черную сумку у входной двери. Сумка эта у него была еще с тех времен, когда он считал себя молодым специалистом, а я носила челку, которую теперь вспоминаю с содроганием. Кожа на углах давно облезла, молния заедала, внутри вечно лежали чеки, ручки без колпачков, таблетки от головы и один загадочный ключ, который не подходил ни к одной двери в нашей квартире.
— Сереж, ты пакеты купил? — крикнула я из кухни.
Он из ванной ответил что-то невнятное. По звуку я поняла: чистит зубы. Мужчины вообще умеют отвечать так, будто их в этот момент держат под водой.
Я открыла сумку, чтобы достать пакеты, и сразу уткнулась пальцами в бумагу. Не в чек, не в квитанцию, не в рекламный листок из аптеки. Бумага была плотная, сложенная пополам, аккуратная. У Сережки аккуратными бывают только документы и селедка под шубой на Новый год, если он вдруг решает украсить ее укропом.
Я развернула лист.
"Прошу уволить меня по собственному желанию..."
Дальше у меня в глазах все поплыло. Не как в кино, конечно. В кино у героини падает чашка, играет тревожная музыка, ветер треплет шторы. У меня просто на плите убежала каша, а из ванной Сергей бодро спросил:
— Рая, ты пену не видела?
Пена. Вот она, семейная жизнь после двадцати семи лет брака: жена стоит с заявлением на увольнение в руках, а муж ищет пену для бритья.
Я быстро сложила лист обратно и сунула в сумку. Пакеты, кстати, так и не нашла. Зато нашла повод не спать до двух ночи.
За ужином Сергей ел ужин, как ни в чем не бывало. Я смотрела на него и думала: вот сидит человек, жует, подливает себе чай, а сам, возможно, завтра утром уйдет с работы.
— Что ты на меня смотришь? — спросил Сергей.
— Любуюсь.
Он насторожился. За годы брака мужчина привыкает: если жена вдруг любуется, значит, или что-то купила, или уже все знает.
— Чем это?
— Аппетитом твоим.
— А что с ним?
— Ничего. Стабильный.
Сергей пожал плечами и потянулся за хлебом. Я чуть не сказала: "А работа у тебя, значит, нестабильная?" Но удержалась. Внутри меня уже просыпалась женщина-детектив. Правда, детектив с расшатанными нервами, в фартуке и с ложкой в руке.
После ужина он сел в комнате с телефоном. Я мыла посуду и прислушивалась. Из крана шумела вода, тарелки звенели, холодильник гудел, как старый сосед на лавочке, а Сергей говорил тихо. Слишком тихо.
— Да, я понял... Нет, пока не сказал... Конечно, надо все решить до конца месяца...
До конца месяца.
Я выключила воду так резко, что ложка подпрыгнула в раковине.
— С кем разговариваешь? — спросила я, появившись в дверях.
Сергей вздрогнул.
— С Витькой.
Витька это его двоюродный брат из Нижнего. Человек хороший, но если он звонит, разговор обычно начинается с рыбалки, продолжается давлением в шинах и заканчивается жалобой на тещу. "Пока не сказал" в эти темы не вписывалось.
— А что ты мне не сказал? — спросила я.
— Что?
— Ты сам сказал: пока не сказал.
— Рая, ты подслушивала?
— Я мыла посуду. У нас квартира, а не дворец, чтобы не слышать.
Он потер переносицу.
— Это по работе.
— По какой?
— По обычной.
Вот тут я чуть не рассмеялась. Когда муж говорит "обычная работа", держа в сумке заявление на увольнение, это звучит примерно как "обычный пожар".
Но я промолчала. Не потому, что мудрая. Просто решила собрать больше улик. Настроение у меня уже было боевое, но улик хотелось побольше.
Ночью Сергей уснул сразу. Он вообще спит так, будто у него совесть в отпуске. Я лежала рядом, смотрела в потолок и вспоминала последние недели.
Да, он стал задерживаться. Да, два раза приходил с каким-то оживленным лицом. Да, купил новые носки сам, без моего напоминания.
А еще он перестал ворчать по утрам. Раньше вставал и бормотал: "Опять туда, опять эти отчеты, опять Петрович со своими заявками". А теперь молча брился и даже однажды напевал. Напевал! Сергей, который в жизни пел только "В лесу родилась елочка" на детском утреннике у сына, и то потому что воспитательница смотрела строго.
Утром я решила действовать.
Сергей ушел в душ, сумка осталась в прихожей. Я тихонько подошла, присела на корточки и открыла молнию. Сердце билось часто.
Заявление лежало на месте. Но теперь я увидела еще один лист — распечатку с названием какого-то жилого комплекса. Город: Ярославль.
Ярославль.
Мы жили в дальнем Подмосковье так давно, что в поликлинике меня узнавали по голосу, на рынке продавец уже без слов доставал творог, а соседка Тамара Петровна видела все даже сквозь закрытые шторы. И вдруг — Ярославль.
На листе красовалась фотография светлого дома у реки. Под ней было написано: "двухкомнатная квартира, развитая инфраструктура, рядом парк".
Рядом парк. Конечно. Значит, он собирался не просто уволиться. Он собирался жить возле парка. Возможно, с женщиной, которая не ругается из-за мокрого коврика.
Я сунула лист обратно и выпрямилась как раз в тот момент, когда Сергей вышел из ванной с полотенцем на шее.
— Ты что там делаешь?
— Пыль протираю.
Он посмотрел на сумку, потом на меня.
— В моей сумке?
— Там тоже пыль. Ты думаешь, пыль выбирает места по паспорту?
Сергей открыл рот, закрыл, махнул рукой и пошел пить чай. А я поняла, что как разведчик я слабовата. Надо было заранее взять тряпку.
На работе я весь день сверяла накладные и думала о Ярославле. Цифры плыли. Начальница Марина Игоревна три раза спросила, почему я поставила май вместо марта. Я ответила, что весна в этом году затянулась. Она посмотрела на меня поверх очков и велела сходить за кофе.
В обед я позвонила Лиде.
— Лид, ты только не ахай.
— Уже ахаю. Что случилось?
— Я нашла у Сергея заявление на увольнение.
На том конце повисла пауза. Потом сестра сказала:
— Может, премию не дали?
— Лида, люди из-за премии не печатают объявления о квартирах в Ярославле.
— В Ярославле? — оживилась она. — Там красиво. Мы с Володей были лет десять назад, набережная чудесная.
— Спасибо за туристический обзор. Муж, возможно, бросает меня, а ты мне про набережную.
— А почему сразу бросает? Может, работу нашел.
— Тогда почему молчит?
Лида вздохнула.
— Потому что мужик. Они молчат даже когда у них носок к пятке прилип. Думают, само отвалится.
Я чуть не рассмеялась, но горло сжало. Вдруг правда? Вдруг он что-то решил, а меня поставит перед фактом? Как старый шкаф: вынесем или оставим, спросим потом.
— Ты с ним поговори, — сказала Лида.
— Сразу?
— Нет, конечно. Сначала найми оркестр, купи лупу и плащ.
— Между прочим, я имею право знать.
— Имеешь. Вот поэтому и спроси, а не играй в следователя.
Хороший совет, спору нет. Только советы легко давать, когда у тебя в сумке мужа нет заявления на увольнение.
Вечером я вернулась домой раньше Сергея. Я поставила чайник, достала муку и зачем-то начала жарить оладьи. Руки сами вспомнили движение: ложка, мука, ладонь. Когда-то я часто пекла. Торты на дни рождения, пироги соседям, булочки сыну в школу. Потом все ушло куда-то в сплошное "некогда". Даже радость стала экономной, как лампочка в подъезде.
Сергей пришел в половине восьмого. Щеки красные от холода, глаза блестят.
— О, оладьи? — удивился он.
— А что?
— Да ничего. Давно не было.
Он сказал это мягко, почти с улыбкой. И мне стало еще обиднее. Потому что если человек собирается уйти, зачем ему радоваться оладьям?
— На работе все нормально? — спросила я как бы между делом.
— Нормально.
— Петрович жив?
— Жив.
— Отчеты не задушили?
— Пока нет.
— Зарплату не задерживают?
— Рая, ты чего?
Я перевернула оладушек слишком резко, он развалился пополам.
— Интересуюсь жизнью мужа. Разве нельзя?
— Можно. Просто ты обычно интересуешься, вынес ли я мусор.
Попал. Неприятно, когда человек говорит правду в неподходящий момент.
— И мусор тоже вынеси, — сказала я.
Он улыбнулся. А потом телефон у него зазвонил. Сергей посмотрел на экран и вышел в коридор.
Я замерла у плиты.
— Да, да... Смотрел... Нет, она пока не знает... Я понимаю, что без нее никак... Да боюсь я, честно говоря...
Без нее никак.
Вот тут внутри у меня что-то дрогнуло. Не знает, но без нее никак. Это кто такая "она"? Я? Или та самая из Ярославля?
Я выключила плиту и пошла в коридор.
— Сереж, оладьи горят.
Он быстро закончил разговор.
— Сейчас.
— Кто звонил?
— Риелтор.
Он сам это сказал. Сам. И сразу понял, что сказал лишнее. Лицо у него стало такое, как у школьника, который уверял, что дневник потерялся, а дневник выпал из портфеля прямо учителю на ботинок.
— Риелтор, — повторила я.
— Рая...
— У нас, оказывается, есть риелтор? А я и не знала. Приятно познакомиться заочно.
— Давай потом поговорим.
— Потом — это когда? После переезда? Или когда ты пришлешь мне открытку: "Привет из Ярославля, погода хорошая, жена не пригодилась"?
Сергей тяжело вздохнул.
— Не начинай.
После этих слов я поставила лопатку на край сковороды и повернулась к нему.
— Я только разогреваюсь. У тебя в сумке заявление на увольнение, ты выбираешь жилье в другом городе, тайком говоришь с риелтором и уверяешь кого-то, что я ничего не знаю. И после этого ты мне "не начинай"?
Сергей сел на табуретку и уперся ладонями в колени.
— Ты лазила в сумку?
— Я искала пакеты.
— Второй день подряд?
— Пакеты бывают коварные. Прячутся.
Он смотрел на меня, и я видела: злится, но не так, как человек, которого поймали на измене. Скорее как человек, у которого сюрприз вытащили из шкафа до праздника.
— Рая, я хотел поговорить.
— Когда?
— На выходных.
— Почему не вчера?
— Потому что знал, что ты испугаешься.
— Я? Испугаюсь? — Я даже рассмеялась. — Сережа, я двадцать семь лет замужем, я пережила с тобой и ипотеку, и ремонт, и все семейные нашествия. Меня трудно испугать.
— Вот именно поэтому я и боялся.
Оладьи действительно подгорели. На кухне запахло жареной мукой и обидой. Я открыла форточку, холодный воздух полез в комнату, шевельнул занавеску.
— Говори, — сказала я.
Сергей провел рукой по лицу.
— Мне предложили работу в Ярославле.
Я молчала.
— Не просто работу. Нормальную. Руководить участком. Зарплата выше. Жилье сначала служебное, потом можно ипотеку взять. Витька помог выйти на людей. Я ездил на собеседование, когда говорил, что в командировку.
— Значит, врал.
— Не хотел врать. Хотел сначала понять, есть ли смысл.
— А заявление?
— Написал черновик. Не отдавал еще.
— А риелтор?
— Смотрит варианты. Для нас.
— Для нас, — повторила я. — Как мило. Для нас, но без нас.
Он опустил глаза.
И вот тут у меня злость смешалась с чем-то еще. С обидой, конечно. С испугом. Но и с неприятным знанием: мы давно так жили. Он сам по себе со своими мыслями, я сама по себе со своими списками покупок. Мы говорили о счетах и здоровье так часто, что могли бы вести эти разговоры во сне. А о том, что нам обоим надоело одно и то же утро, один и тот же автобус, один и тот же суп на три дня, — не говорили.
Теперь вопрос был уже не в том, уедет ли Сергей один и что лежит у него в сумке. Вопрос был в другом: умеем ли мы еще решать что-то вместе, если двадцать семь лет привыкли молчать о самом главном.
— Ты правда думал, что я не замечу? — спросила я.
— Я думал, что ты сразу скажешь "нет".
— Может, и сказала бы.
— Вот.
— Но это не повод решать за меня.
— Я не решал.
— Сереж, заявление в сумке — это уже не "просто подумал". Это почти чемодан у двери.
Он поднял глаза.
— А если я устал? Если я больше не могу ходить туда, где меня десять лет держат за мальчика на побегушках? Мне пятьдесят два, Рая. Я еще могу что-то делать, а чувствую себя там мебелью. Старым шкафом в углу: стоит, не мешает, иногда скрипит.
Я хотела сказать что-нибудь колкое, но не сказала. Потому что про старый шкаф я сама недавно думала. Только про себя.
— А я? — тихо спросила я. — Я куда в твоем плане помещаюсь?
— Рядом.
— Красивое слово. На бумаге не видно.
Он встал, подошел к окну. На стекле отражалась наша кухня: клеенка блестела под тарелкой с подгоревшими оладьями, чайник темнел у стены, мука подсыхала у меня на пальцах, а Сергей стоял сутуло, будто и его отражение устало от разговора. В этой кухне прошло столько лет, что она знала нас лучше, чем мы друг друга.
— Я хотел, чтобы ты не испугалась, — сказал он. — Хотел прийти и сказать: смотри, там есть работа, жилье и нормальная жизнь рядом с парком. Не просто "поехали неизвестно куда". Я думал, так будет легче.
— А получилось, что я нашла бумажку и решила, что у тебя любовница.
Сергей резко обернулся.
— Что?
— А что? Носки сам купил, напевал, с риелтором шепчешься. Женская фантазия работает круглосуточно.
Он вдруг сел и засмеялся. Не громко, но так искренне, что я сначала обиделась.
— Тебе смешно?
— Рая, какая любовница? Я вечером прихожу и засыпаю под новости. У меня роман только с подушкой.
— Подушка, между прочим, моложе меня.
Он опять засмеялся, а потом взял мою руку. Пальцы у него были теплые, шершавые. Я давно не замечала, какие у него руки. Все время только видела, что он крошки на столе оставляет.
— Прости, — сказал он. — Правда. Я испугался разговора и сделал хуже.
— Сделал.
— Я знаю.
Мы сидели молча. Потом я сказала:
— Оладьи есть будешь?
— Буду.
— Они подгорели.
— Я заслужил.
На этом, казалось бы, можно было помириться и красиво закончить. Но жизнь, как известно, не любит красивых окончаний в среду вечером. Утром просыпаешься, а на столе все еще лежат распечатки с квартирами и заметки Сергея о переезде. И главное уже не в том, соглашусь ли я на Ярославль. Главное сможем ли мы дальше не прятать друг от друга ни страх, ни надежду, ни бумажки.
На следующий день я пошла на работу с тяжелой головой. Всю дорогу в маршрутке смотрела на людей и думала: сколько у каждого внутри таких вот "Ярославлей", о которых никто дома не знает? Женщина рядом держала пакет с зеленым луком, мужчина у окна читал новости, подросток в наушниках щелкал пальцами по экрану. Все вроде обычные. А у кого-то, может, тоже заявление в сумке.
В обед я снова позвонила Лиде.
— Ну что? — спросила она вместо "алло".
— Не любовница.
— Уже хорошо.
— Работа в Ярославле.
— А ты?
— А я, видимо, приложение к семейному плану.
— Рая.
— Что?
— Ты сама-то хочешь остаться в своей фирме до пенсии?
Я хотела возмутиться. Даже рот открыла. Потом закрыла.
Марина Игоревна как раз прошла мимо с папкой и сказала:
— Раиса Петровна, не забудьте акты до пяти.
Акты до пяти.
— Не знаю, — сказала я Лиде честно.
— Вот с этого и начинай. Не с того, что он гад, а с того, чего ты хочешь.
— Ты сегодня какая-то умная.
— Я сегодня выходная.
После работы я зашла в магазин. Купила продукты к ужину и зачем-то дрожжи. Дрожжи не покупают просто так. Дрожжи — это когда внутри у женщины что-то собирается подняться, хотя сама она еще не решила, тесто это или скандал.
Дома Сергей сидел за столом с ноутбуком. Перед ним лежали распечатки: карта Ярославля, какие-то объявления. Увидев меня, он виновато закрыл крышку.
— Не прячь, — сказала я. — Поздно. Следствие уже в курсе.
Он смущенно улыбнулся.
— Я могу показать.
— Показывай.
Мы сели рядом. Он показывал, где будет квартира, как добираться до завода и что есть рядом. Говорил осторожно и каждый лист сначала клал на стол, а потом уже поворачивал ко мне.
— Тут рядом Волга, — сказал он.
— Я вижу.
— И парк.
— Парк ты мне уже рекламировал заочно.
— Я думал, тебе понравится.
— Мне сначала понравилось бы, если бы меня спросили.
— Спрашиваю.
Вот так просто. Сидим на кухне, между хлебом и яблоками, и муж спрашивает, готова ли я выдернуть себя из жизни, где все хоть и утомило, но знакомо до каждой трещинки.
Я посмотрела на его экран. На фотографии была набережная: серое небо, вода, фонари. Никакого сказочного блеска. Обычный город. В нем тоже наверняка ломаются краны, хамят в регистратуре, дорожает картошка и соседи сверлят по воскресеньям. Но там мы могли стать не только людьми, которые двадцать семь лет знают, кто где ставит тапки. Там мы могли снова спросить друг друга: а чего ты хочешь?
— А моя работа? — спросила я.
— Я смотрел вакансии.
— Без меня смотрел?
— Рая...
— Ладно. Показывай, раз уж ты у нас тайный агент по трудоустройству.
Он открыл страницу. Вакансии были разные. В каждой требовали стаж, знание 1С и ответственность. Я вздохнула. Поменять одни акты до пяти на другие акты до шести — не та мечта, ради которой женщина складывает жизнь в коробки.
И тут Сергей неловко кашлянул.
— Я еще вот что нашел.
Он открыл объявление о маленьком помещении на первом этаже жилого дома. "Под пекарню, кофейню, кулинарию".
Я уставилась на экран.
— Это зачем?
— Ты раньше пекла.
— Раньше я и на каблуках бегала.
— Но пекла хорошо.
— Сереж, ты решил добить меня? Уволиться, переехать и открыть пекарню? Может, еще козу заведем?
— Козу не надо. Я аллергик.
Я фыркнула, сама не ожидая. Он улыбнулся. И вдруг мне стало тепло. Не от идеи пекарни, нет. Идея была страшная: вложиться, оформить все и отвечать перед людьми каждый день. Но он помнил. Помнил, как я пекла и как сын с соседями радовались моим тортам, будто это было не просто сладкое, а праздник, который я умела делать руками.
— Я не говорю сразу, — сказал Сергей. — Просто подумал. Вдруг там можно начать не так, как здесь.
— Ты, значит, давно думал.
— Давно.
— А со мной молчал.
— Молчал.
— Дурак.
— Есть такое.
Иногда в браке самое нужное слово, не "люблю", а честное "дурак". Особенно если человек сам его признает.
Следующие две недели прошли странно. Формально мы еще никуда не ехали. Сергей не отдал заявление. Я не увольнялась. Квартира стояла на месте, чайник кипел, соседка Тамара Петровна все так же караулила у лифта с вопросами о ценах на яйца. Но внутри все сдвинулось.
Я стала замечать, как Сергей смотрит на телефон. Не прячет, а ждет. То звонка с новой работы, то сообщения от риелтора, то моего решения. И это ожидание делало его моложе. Не лицом, лицо у него как было с морщинкой между бровями, так и осталось. А взглядом.
Я тоже стала другой. Смешно сказать, но я продолжила расследование. Только теперь расследовала не мужа, а нашу жизнь.
Открывала шкаф и думала: сколько здесь вещей, которые мы не носим, но держим "на всякий случай"? Смотрела на балкон: банки, старая стремянка, лыжи сына, который давно ездит только на машине. Перебирала рецепты в старой тетрадке. Там на первой странице было написано моей рукой: "Торт Прага, удачный". Почерк молодой, уверенный. Я провела пальцем по строчке и вдруг расплакалась.
Сергей вошел на кухню.
— Рая?
— Ничего. Лук режу.
— У нас нет лука.
— Значит, воображаемый.
Он подошел, увидел тетрадь и все понял. Не все, конечно. Мужчины редко понимают все. Но главное понял.
— Ты боишься? — спросил он.
— Очень.
— Я тоже.
— Ты-то чего? Это же твой Ярославль.
— Мой он только на бумаге. А без тебя мне там делать нечего.
Я подняла на него глаза. Хотелось сказать: "Раньше надо было думать". Но фраза показалась старой, как коврик в ванной. Я устала быть женщиной, которая всегда говорит "раньше надо было". Иногда надо сказать: "А теперь что?"
— А теперь что? — спросила я.
— Давай съездим. На выходные. Посмотрим. Без обязательств.
— Как на первое свидание?
— Можно и так.
— На первом свидании ты пролил на меня компот.
— Зато женился.
Железный аргумент, тут даже сказать нечего.
Мы поехали в субботу утром. Сначала на электричке до Москвы, потом поездом до Ярославля. Я взяла термос с бутербродами и всю дорогу то открывала расписание, то снова убирала телефон в сумку.
Сергей суетился: проверял билеты, поправлял сумку, спрашивал, не дует ли мне. Я смотрела на него и вспоминала, как мы когда-то ездили в Тулу к моей тетке. Молодые, бедные, счастливые без причины. Тогда любое движение казалось приключением. Потом приключения заменились расписанием.
В Ярославле было пасмурно. На вокзале пахло кофе, мокрыми куртками и пирожками. Трамваи звенели на мокрой улице, вывески дрожали на ветру, люди с пакетами спешили мимо, а дети у киоска с булочками ныли так же убедительно, как в любом городе.
Мы пошли смотреть район. Риелтором оказалась не роковая красавица, как я тайно представляла, а полная женщина лет сорока пяти по имени Оксана, в пуховике цвета баклажана. Она говорила быстро и все время извинялась за ветер.
— Вот дом, вот остановка, до рынка пешком минут семь, если без каблуков. С каблуками, сами понимаете, кому они нужны в наше время.
Я сразу к ней потеплела. Женщина, которая честно говорит про каблуки, плохого не посоветует.
Квартира была пустая, светлая и пахла свежей краской. Из окна виднелся двор, детская площадка и кусок неба. Не Волга, конечно. Но двор был тихий.
— Ну как? — спросил Сергей.
Я прошла по комнате. Представила наш диван у стены, свои чашки на кухне, его тапки у двери. Представила, как первое время буду путаться, где купить сметану, как буду злиться на новый автобус, как позвоню Лиде и скажу, что у нас тут ветер, а она ответит: "Зато набережная". Представила и другое: утром открыть окно, не знать никого во дворе, выйти с сумкой и почувствовать себя не старым шкафом, а человеком, который еще куда-то идет.
— Обои ужасные, — сказала я.
Сергей напрягся.
— Но это не смертельно.
Он выдохнул.
Потом мы пошли к тому самому помещению под кулинарию. Оно оказалось маленьким, с пыльными окнами и облезлой вывеской от прежнего салона ногтей. На двери висела бумажка "Сдается". Внутри пахло сыростью и старым лаком. Мечта, прямо скажем, не сияла.
Я стояла у стекла и видела свое отражение: пуховик, шарф, лицо уставшее, глаза настороженные. За моей спиной Сергей переминался с ноги на ногу.
— Ну? — спросил он.
— Тут даже тараканы, наверное, ушли в более перспективное место.
— Значит, нет?
— Значит, не сейчас.
Он кивнул, но я увидела, что он расстроился.
— Сереж.
— Что?
— Я не сказала "никогда".
Он посмотрел на меня так, будто я сказала то, чего он давно ждал.
Мы гуляли до вечера. Зашли в кафе, где пирожки были суховаты, зато чай горячий. Сидели у окна, смотрели, как люди идут под мелким дождем.
За окном женщина в красной шапке тащила за руку мальчика, мальчик упирался возле витрины с пряниками. Жизнь везде одинаково упрямая, подумала я. Только мы иногда думаем, что если место знакомое, то и мы сами понятные.
Через неделю Сергей отдал заявление. Настоящее, не черновик. Я при этом не присутствовала, но вечером он пришел домой тихий. Не радостный, не испуганный. Серьезный.
— Все, — сказал он.
Я поставила перед ним тарелку супа.
— Ешь. Революционеры тоже должны ужинать.
Он усмехнулся.
Мой разговор на работе прошел хуже. Марина Игоревна смотрела на меня так, будто я лично предала бухгалтерский учет.
— Раиса Петровна, в наше время стабильностью не разбрасываются.
— Я не разбрасываюсь. Я аккуратно перекладываю ее в другой город.
— Вы уверены?
Нет, не уверена. Разве взрослые люди бывают уверены? Уверены только продавцы пылесосов и дети, которые требуют мороженое перед обедом. Но я кивнула.
— Уверена.
Я написала заявление, договорилась доработать две недели и получить расчет перед переездом. Новую работу решила искать уже на месте: иначе я бы опять вцепилась в первое попавшееся кресло только потому, что оно устойчивое.
Дома начались коробки. Вот где проверяется брак. Не в изменах даже, не в больших словах, а когда два взрослых человека решают, брать ли с собой сервиз, подаренный на свадьбу троюродной теткой. Сервизом мы не пользовались двадцать лет, потому что он "праздничный". Праздники приходили и уходили, а чашки стояли, гордые и бесполезные.
Сын, когда узнал, сначала решил, что мы шутим.
— Вы? Переезжаете?
— Представь себе, — сказала я.
— А квартира?
— Сдадим.
— А работа?
— Найдем.
— А если не получится?
Я хотела ответить взрослым умным тоном, но вместо этого сказала правду:
— Тогда будем думать дальше.
Он посмотрел на меня внимательно. Сын уже взрослый, живет отдельно, но дети все равно думают, что родители должны стоять на месте, как старые деревья во дворе. Им так спокойнее.
— Мам, ты правда хочешь? — спросил он.
— Мы с отцом решили попробовать, — сказала я. — Квартиру пока сдадим.
Сын обнял меня. Неловко, по-мужски, с похлопыванием по спине.
— Ну вы даете.
В его голосе было и беспокойство, и уважение. Мне этого хватило.
Переехали мы в Ярославль в начале апреля. Снег уже сошел, но грязь еще держала оборону. Новая квартира встретила нас голыми стенами и эхом. Грузчики занесли самое тяжелое, а я сама внесла тетрадь с рецептами и Сергееву черную сумку. Ту самую. Я поставила ее в прихожей и сказала:
— Может, выбросим?
Сергей покачал головой.
— Нельзя. Исторический предмет.
— Тогда музейную табличку повесим: "Здесь было обнаружено начало новой жизни".
— И пакеты для мусора.
— Пакеты, между прочим, ты тогда не купил.
— Куплю сейчас.
Он сходил в магазин и вернулся с пакетами для мусора, хлебом и маленьким букетом тюльпанов. Неровных, чуть помятых, зато живых.
— Это зачем? — спросила я.
— На новоселье.
— У нас ни стола, ни вазы.
— Поставим в банку.