Эту историю мне рассказал егерь в Чемальском районе. Мы сидели на веранде, пили чай из термоса, и он вдруг замолчал на полуслове. Посмотрел на горы, потом сказал, что в девяносто седьмом к одному пасечнику в распадок приехали девять человек. Обратно выбралось только восемь.
В тот год к Ефимычу приехали люди, которые привыкли брать своё
Пасека стояла между двумя хребтами, в сорока километрах от ближайшего села. Место тихое даже по алтайским меркам. Дорога туда была одна, грунтовая. После дождя её так размывало, что легковая садилась на первом же подъёме. Проходил только уазик. Или «шишига», если водитель был с головой и не жалел мосты.
Николай Ефимович Гущин жил там один. Шестьдесят восемь лет, бывший военный, прапорщик в отставке. Из Афганистана он вернулся в восемьдесят пятом. Через три года умерла жена. Дети уехали в Барнаул, а он остался в распадке, будто другого места для себя уже не видел.
Пасека у него была небольшой, тридцать два улья. Сарай с медогонкой. Старый омшаник, вкопанный в склон. Немного земли под картошку. Мёд он возил в Чемал и в Горно-Алтайск, продавал понемногу, без размаха. Хватало на соль, крупу, патроны, керосин и всё, что нужно одному человеку, если он давно привык обходиться малым.
Таких людей на Алтае и тогда хватало. Один живёт на пасеке, другой на заимке, третий зимой неделями не спускается к людям. Но у Ефимыча дело было не в одиночестве.
Дело было в пчёлах.
Ефимыч с ними разговаривал. Не как чудак, не как человек, который решил на старости лет сойти с ума, а спокойно, ровно, будто у них с ним был свой порядок. Подходил к улью, стоял возле летка и говорил что-то негромко, почти не размыкая губ. И пчёлы садились ему на руки. Без дыма. Без сетки. Без резких движений.
Соседи по распадку это видели. Их было двое, оба жили в стороне, каждый на своём отшибе. Один, охотник Трофимов, потом сказал участковому: к зверю, мол, он подойдёт ближе, чем к этим ульям. Сказал и замолчал. А Трофимов зря языком не работал.
Никто не знал, как Ефимыч этому научился. Он не рассказывал.
В девяносто седьмом в районе появилась бригада из Бийска. Четверо основных и ещё пятеро на подхвате. В те годы таких было много. Они ездили по сёлам, фермам, частным пилорам, к тем, кто работал сам и без защиты. Кто платил, того не трогали. Кто упирался, тому объясняли ещё раз.
К Ефимычу сперва приехал один. Молодой парень на тёмной «девятке». Поговорил у калитки, передал, от кого он и чего ждут. Ефимыч выслушал и сказал только одно слово.
Нет.
Парень уехал.
Через две недели приехали двое. Разговор был уже другой, без вежливости. Но Ефимыч опять не встал с лавки. Чистил рамки, ножом соскребал воск с дерева и будто не замечал, кто перед ним. Потом Касьянов, один из тех двоих, говорил, что его тогда задело даже не это. Старик не спорил. Не уговаривал. Не просил. Сидел так, будто их вообще здесь не было.
Это они и не простили.
В августе они поднялись к пасеке всем составом, потому что были уверены в числе
Третий раз приехали вдевятером. На двух машинах. Был август, медосбор стоял в полной силе.
Около одиннадцати утра два уазика вылезли из-за поворота и, кренясь на колее, пошли к пасеке. День был тёплый, безветренный. Трава поднялась по пояс. Кедры на склоне стояли неподвижно. В воздухе висел густой запах нагретой смолы и мёда, такой плотный, что от него хотелось пить.
Из машин вышли девять человек.
Старшим был Лосев, тридцать четыре года, камуфляжные штаны, чёрная майка, тяжёлые руки, короткая шея. На поясе у одного из его людей висел пистолет, даже не спрятанный. Ещё у двоих в машине лежали обрезы. В те годы районная милиция знала, с кем имеет дело, и часто приезжала уже после того, как всё было кончено.
Ефимыч стоял у крайнего улья. Он увидел машины ещё тогда, когда они только ползли по подъёму. Не ушёл в избу. Не закрылся. Не взял ружьё. Просто ждал.
Лосев подошёл первым.
– Дед, мы уже приезжали, – сказал он. – Ты не понял.
Ефимыч молчал.
– С сентября отдаёшь двадцать процентов. Мёд, деньги, без разницы. Или мы заберём пасеку и продадим всё здесь по частям. Тебе выбирать.
Ефимыч посмотрел на него. Потом на остальных, которые стояли полукругом чуть поодаль, и сказал тихо:
– Уезжайте.
Лосев даже усмехнулся. Обернулся к своим. Кто-то за спиной хохотнул.
– Ты, дед, глухой, что ли? Нас девять. Ты один.
– Я не один, – сказал Ефимыч.
Лосев оглядел распадок. Ни людей, ни собак. Два ряда ульев, сарай, изба с просевшим крыльцом, низкая дверь омшаника в склоне. И больше никого.
– И кто тут с тобой?
Ефимыч не ответил. Развернулся и медленно пошёл в сторону омшаника.
Потом, когда участковый Демьянов снимал показания, восстановить порядок событий он так и не смог. Люди путались. Перебивали друг друга. Врали в мелочах, потому что хотели соврать в главном. Но одна вещь у всех сошлась слово в слово.
Первыми среагировали пчёлы.
Не один улей. Не два. Все тридцать два.
Касьянов стоял ближе других к крайнему ряду. Он услышал звук первым. Потом уверял, что это было не жужжание. Гул шёл низкий, ровный, будто где-то под землёй загудел трансформатор. Он обернулся и увидел, как из летка тянется тёмная полоса. Не россыпь, не облачко. Плотная живая струя.
Из соседнего улья пошла такая же.
Потом из следующего.
И тогда Касьянов побежал. Это его и спасло.
Трое, что были ближе к машинам, успели вскочить в уазик и захлопнуть двери. Лобовое стекло потемнело почти сразу. Снаружи по нему ударило так, будто в машину бросили мокрое тряпьё, только тряпьё шевелилось. Люди внутри уже ничего не видели. Только слышали, как по кузову идёт глухая живая дробь.
Лосев получил первый укус в шею. Потом в кисти. Потом в лицо. Дальше он уже не считал. Он рванул к машине, споткнулся в высокой траве, упал и закрыл голову руками. Пчёлы облепили ему затылок, плечи, спину. Он кричал, но крик быстро сел, стал хриплым, будто в горло ему набили сухой ваты.
А Ефимыч стоял в стороне, шагах в пятнадцати от ближайшего улья. Ни одна пчела его не тронула. Он не махал руками. Не пригибался. Не бежал. Просто стоял, прямой, тихий, и пчёлы шли мимо него так, как вода обходит камень.
Это потом повторяли все, кого Демьянов сумел разговорить.
Когда гул стих, оказалось, что один из девяти успел скрыться в омшанике
Омшаник у Ефимыча был старый, ещё от прежнего хозяина. Вкопан в склон почти по крышу. Стены из толстых лиственничных плах, дверь тяжёлая, на кованых петлях. Зимой там стояли ульи. Летом он держал в нём воск, пустые корпуса и всякую хозяйственную мелочь. Вход был низкий. Любому человеку приходилось наклоняться.
Руслан Чиков, двадцать шесть лет, побежал не к машине, а туда. Почему, так никто и не понял. Может, решил, что под землёй можно укрыться от роя. Может, увидел Ефимыча возле склона и пошёл за ним. Касьянов потом говорил, будто Чиков крикнул, что убьёт старика. Остальные этого не слышали или уже не помнили.
Чиков пригнулся и нырнул в дверь.
Дверь за ним закрылась.
Те, кто сидел в уазике, потом вспоминали, что через стекло услышали глухой удар. То ли дверь хлопнула, то ли что-то тяжёлое стукнуло внутри. Минуты через две, может меньше, из омшаника донёсся короткий крик. Один. Будто человеку резко перекрыли воздух.
Потом стало тихо.
Касьянов, который укрылся за деревом, видел ещё одну странную вещь. Пчёлы кружили у входа плотным живым клубком, но внутрь не шли. Держались у порога, будто дальше для них начиналось место не их.
Ефимыч в это время уже стоял у избы. Сложил руки на груди и смотрел на весь этот бег, крики, падения так спокойно, как человек смотрит на дождь за окном, когда знает, что у него крыша не течёт.
Он потом, наверное, и сам думал, зачем они полезли сюда в третий раз. Но это уже не спросишь. А мой собеседник, егерь, сказал только, что упрямство у городских людей часто крепче страха, пока страх не доберётся до кожи.
Через полчаса всё кончилось.
Пчёлы так же разом вернулись в ульи, как вылетели. Гул опал. Воздух снова стал обычным. Только где-то наверху, в кедраче, стрекотала кедровка, и этот звук после всего казался особенно пустым.
Лосев лежал в траве и с трудом дышал. Лицо у него распухло так, что глаз почти не было видно. Двое его людей выглядели не лучше. Один, по фамилии Грач, хрипел и хватал ртом воздух. У него оказалась сильная реакция на укусы. Это выяснилось уже в больнице.
Те, кто сидел в машине, выждали ещё немного и вышли осторожно. Пчёлы над ульями летали как обычно, по одной, лениво, будто ничего не было.
Тогда Лосев спросил:
– Чиков где?
К омшанику пошёл Касьянов. Один. Остальные остались на месте.
Дверь была закрыта. Он дёрнул раз, потом сильнее. Створка подалась. Внутри стояла густая темнота и запах сырой земли вперемешку с воском. Касьянов достал зажигалку, щёлкнул.
Омшаник был пуст.
Ни Чикова. Ни провала в полу. Ни лаза. Полки вдоль стен, земляной утоптанный пол, тяжёлые плахи, низкий потолок. Одна дверь, через которую он вошёл. Другого выхода не было.
Касьянов вышел наружу и ничего не сказал.
На следующий день участковый увидел то же самое и объяснить уже не смог
Вызвали милицию не сразу. Сперва отвезли Грача в Чемал. Он уже задыхался, и врач потом сказал, что ещё бы немного, и не довезли бы. Про Чикова заявили только утром следующего дня, да и то не здесь, а через знакомого в Бийске. Тот связался с местными, и к обеду на пасеку поднялся участковый Демьянов.
Он служил в районе двадцать третий год. Знал все дороги, зимовья, сёла, кто с кем живёт, кто с кем не здоровается. Ефимыча тоже знал. Про его пчёл слышал, но близко к пасеке раньше не подходил.
Когда Демьянов приехал, Ефимыч сидел на крыльце и строгал рамку. Рядом стояла кружка с остывшим чаем.
– Николай Ефимович, – сказал участковый. – Вчера к тебе люди приезжали.
– Приезжали, – кивнул тот.
– Девять человек.
– Девять.
– Уехали восемь.
Ефимыч отложил рамку, взял кружку, отпил и только потом посмотрел на Демьянова.
– Где девятый?
– Не знаю, – сказал он. – В омшаник зашёл. Я туда не ходил.
Демьянов сам пошёл к омшанику.
Внутри пахло сыростью, старым воском и землёй, которая не видела солнца. Пол утоптанный, без провалов. Полки пустые. Потолок низкий, бревенчатый. Участковый простучал стены. Дерево сидело плотно. Снаружи потом обошёл весь склон. Камни, трава, старая корневая сеть, ничего больше. Ни щелей. Ни свежего подкопа. Ни следа, который вёл бы от двери дальше в лес или вверх по холму.
Он вернулся к крыльцу.
– Николай Ефимович. Человек зашёл в омшаник. Оттуда не вышел. Внутри его нет. Как так?
Ефимыч посмотрел на него долго, без злости и без насмешки.
– Не знаю, – сказал он.
И снова взял рамку.
Демьянов потом осмотрел всю пасеку. Следов драки не было. Крови не было. Тропинка к омшанику была затоптана, тут ничего удивительного. Следы шли к двери и от двери, но дальше начиналась путаница, и она ничего не давала. От самого порога в лес Чиков будто не ушёл.
Из райотдела на следующий день приехали ещё двое. Осмотрели место, составили короткий материал. Смысл был простой: в хозяйственной постройке пропавшего нет, признаков насилия не найдено. Бумага сухая, как и положено бумаге. Но сухость тут не помогала.
Чикова искали две недели. Прочесали распадок, овраг, кедрач по обеим сторонам, спустились ниже по ручью. Подняли людей из села. Из Горно-Алтайска привезли собаку.
Собака дошла до порога омшаника. Села. И дальше не пошла.
Проводник сначала тянул её мягко, потом жёстче. Без толку. Пёс только скрёб лапами землю и скулил низко, как от холода, хотя день стоял тёплый. Тогда проводник сказал Демьянову, что это не отказ. Хуже. След будто обрывается на месте.
Эту фразу участковый всё-таки записал.
После первого пика в таких историях всегда наступает тишина. Люди ездят, что-то измеряют, ходят цепью, курят, мнут бумагу, переговариваются вполголоса. А ответ не сдвигается ни на шаг. Наверное, потому самые страшные места не кричат. Они молчат и ждут, когда человек сам начнёт придумывать им объяснение.
С той осени в распадок к Ефимычу больше никто из них не поднялся
Лосев в Чемальский район больше не приезжал. Грач через десять дней вышел из больницы, серый и молчаливый. Касьянов вскоре уехал в Новосибирск и, как говорили, в Бийске больше не светился. Остальные тоже быстро поняли, что здесь тема для них закрыта, и спорить с этим никто не стал.
Но одна деталь всё-таки осталась.
Один из тех, кто сидел тогда в машине, парень по кличке Сом, через месяц пошёл в церковь в Бийске и крестился. Уже потом, знакомому, не священнику, он рассказал, что в тот день видел через боковое окно Ефимыча. Лобовое стекло пчёлы закрыли почти сразу, а боковое оставалось чистым.
Сом говорил, что Ефимыч стоял у избы с закрытыми глазами. Губы у него шевелились быстро, почти беззвучно. Не как у человека, который сам с собой разговаривает. Скорее как у того, кто считает. Или молится. Или передаёт короткий приказ, который давно знают и без повторов.
И ещё Сом сказал одну вещь, из-за которой сам потом запил.
Пчёлы шли не как рой. Они двигались строем.
Участковому он этого не рассказывал. Лосеву тоже. Сказал только знакомому. Тот передал егерю. Егерь передал мне.
Руслана Чикова не нашли ни через месяц, ни через год. Розыскной материал потом закрыли. Живого человека не нашли. Мёртвого тоже. Но в бумагах осталась пометка Демьянова, карандашом, внизу последнего листа. Он беседовал с Гущиным повторно. Показания прежние. Объяснений не имеет. Впечатление, что говорит правду.
Ефимыч прожил на пасеке ещё одиннадцать лет. Умер зимой две тысячи восьмого, во сне. После его смерти пасеку бросили. Ульи до сих пор стоят рядами, почерневшие, будто обугленные дождями и солнцем. Пчёл в них давно нет.
Омшаник тоже стоит. Дверь просела, нижняя петля отошла, дерево потемнело почти до чёрного. Зайти туда можно. Но местные обходят это место стороной.
А Трофимов, сосед Ефимыча, уже перед смертью сказал внуку одну короткую вещь. Внук пересказал егерю. Егерь пересказал мне.
Ефимыч пчёл не держал. Это пчёлы держали Ефимыча.
***
Одни потом говорили, что старик просто знал своё дело лучше всех вокруг, а девятый после укусов рванул в лес, потерял голову и лёг где-нибудь в камнях, где его так и не нашли. Другие вспоминали закрытые глаза Ефимыча, омшаник без второго выхода и собаку, которая села у порога, будто дальше начиналось уже не её место.