Я высыпала на стол чек из супермаркета, два чека из строительного и банковскую выписку за месяц. Пусть Юра сам посмотрит, куда уходят деньги, пока он в гараже перебирает коробку передач на отцовской 'девятке'. Дверь в комнату открылась без стука.
Рита вошла, разулась в прихожей и прошла в комнату. В одной руке банка маринованных огурцов, в другой – пластиковый контейнер. Отодвинула бумаги в сторону и поставила всё на стол.
– Тонь, я тебе своего фирменного салата принесла и огурцов. Ты усталая, по тебе видно. Юра твой опять в гараже пропадает, а ты тут с бумажками сиди. Ну кто так живёт? Я понимаю, мужик должен делом заниматься, но не до одиннадцати же вечера с железяками возиться.
Я сняла контейнер с выписки, подвинула банку левее. Чек из строительного прилип к донышку, и я аккуратно отклеила его, стараясь не порвать. Бумага пошла волной, но цифры остались читаемыми.
– Рит, я тебя просила в прошлый раз. Не надо про Юру.
– А что 'не надо'? – она упёрла руки в бока. – Я тебе добра желаю, Тоня. Двадцать пять лет дружим, я молчать не собираюсь. Ты сама посмотри – он который месяц без постоянной работы. Предприятие, где он раньше работал, закрылось полгода назад. С тех пор он что делает? Частные заказы в гараже, переборка старых коробок, кому-то сцепление поменял, кому-то подвеску перетряхнул. Это разве заработок?
– Между прочим, нормальный заработок. В прошлом месяце четыре машины сделал. Деньги принёс. Не миллион, но на жизнь хватает.
– Ой, Тонь, ну ты сравнила. У него высшее техническое, он на автобазе главным механиком десять лет отработал, а теперь в холодном гараже с домкратом сидит. И ты это называешь нормальной жизнью? Я тебе как подруга говорю, ты себя не уважаешь.
Я сложила чеки стопкой и убрала в пластиковый файл. Салат пах укропом и чесноком. Обычно Ритин салат мне нравился, но сегодня даже запах раздражал.
Юра пришёл домой без четверти двенадцать. От него пахло соляркой, под ногтями темнело машинное масло. Он тщательно вымыл руки в ванной с хозяйственным мылом, потом долго тёр щёткой. Я слышала, как шуршит щетина по коже. Когда он вышел на кухню, я уже разогрела ему ужин – гречку с мясом.
– Нормально всё? – спросил он, усаживаясь за стол.
– Рита заходила.
Юра вздохнул и взял вилку.
– Понял. Опять про меня?
– Опять.
– Тонь, я не хочу ссориться с твоей подругой, но, может, ты ей скажешь, чтобы она прекратила? Мне надоело чувствовать себя неудачником в собственной квартире. Она смотрит на меня так, будто я целыми днями отдыхаю и ничего не делаю.
– Я пыталась. Она говорит, что желает мне добра.
– Добра она тебе желает, – он усмехнулся и отправил в рот ложку гречки. – А то, что меня при этом выставляет в плохом свете, это ничего?
Я не ответила, потому что не знала, что ответить. С одной стороны – подруга детства, которая знает меня с пятого класса, которая была рядом, когда у мамы случились серьёзные проблемы со здоровьем и я не знала, куда бежать. С другой – муж, с которым я прожила восемнадцать лет, который никогда не подводил, который взял на себя ремонт в квартире, когда у нас не было лишних денег, и сделал всё своими руками, не хуже наёмных мастеров.
Мы с Ритой познакомились в пятом классе, когда моя семья переехала в этот город из области. Отец устроился на местный электромеханический завод, мать пошла работать в заводскую столовую. Мне было одиннадцать, я никого не знала, и в первый же день Рита сама подошла ко мне на перемене и сказала: 'Ты новенькая? Давай дружить'. И мы дружили.
Школа, потом педучилище. Правда, на разных отделениях – я пошла на начальные классы, она на физкультурное. Потом работа. Я в школе, сперва учителем начальных классов, потом, когда сократили часы, переквалифицировалась на биологию, прошла курсы и теперь веду биологию и географию в средней школе. Рита после распределения попала в спортшколу, тренировала девочек по волейболу. Через семь лет её назначили завучем. Ещё через пять – уволили по сокращению, и она устроилась методистом в управление спорта. Работа нервная, кабинетная, не её, но платили стабильно. Она и сейчас там.
Рита никогда не была замужем. В молодости были ухажёры, но всё как-то не складывалось. Один уехал на север и пропал, второй оказался женат и скрывал это почти год, третий был хороший, но имел дурную привычку. В сорок лет она сказала: 'Хватит с меня'. И с тех пор жила одна. Дочь её старшей сестры, племянница Ксюша, иногда гостила у неё, но постоянной семьи у Риты не случилось. Может, поэтому она так активно участвовала в моей.
Первые годы после моей свадьбы Рита относилась к Юре спокойно. Даже хорошо относилась. Говорила: 'Повезло тебе, способный человек, всё умеет'. А потом что-то изменилось. Наверное, когда у неё случился конфликт с директором спортшколы и её уволили, а Юра как раз тогда перешёл на автобазу и получал прилично. Рита осталась без работы, с небольшими сбережениями, и я ей помогала – продуктами, иногда деньгами. Она брала, благодарила, но смотрела уже не так, как раньше. С горечью какой-то. Может, с того времени и началось.
В прошлом году, когда Юра лишился места на автобазе – хозяин продал её под склад, – Рита впервые сказала мне прямо:
– Тонь, ты на нём всю жизнь угробишь. Ему уже за сорок, новую работу механиком найти непросто, кому он нужен? А ты тянешь на себе дом, школу, подработки летом в лагере. Посмотри на себя – тридцать девятый размер носишь, а была сорок четвёртый. Выглядишь измождённой.
Я тогда отшутилась, что это диета, а не муж. Но осадок остался.
На следующий день после Ритиного прихода я вернулась из школы позже обычного – задержали на педсовете. Обсуждали итоги четверти, пересдачи, неуспевающих. У меня в седьмом классе двое мальчишек запустили биологию так, что хоть двойки ставь. Я попросила у завуча разрешения провести дополнительные занятия, она дала добро.
Дома я сняла пальто, переобулась в тапки и прошла на кухню. Юра сидел за столом с телефоном в руке, листал объявления о работе.
– Привет. Как педсовет?
– Нормально. Далось мне это цветковое размножение с этими оболтусами. Никак не могут запомнить, чем тычинка отличается от пестика.
– Слушай, тут вакансия в автопарке маршрутных такси, механик в бокс. Зарплата сорок, но стабильно. Съездить?
– Конечно, съезди. Хуже не будет.
– Угу, – он отложил телефон и посмотрел на меня. – Рита сегодня не заходила?
– Нет. А что?
– Да так. Просто в прошлый раз она пять раз за неделю была. Я уже привык, что у нас проходной двор.
– Она переживает за меня.
– Тонь, – Юра встал и подошёл к окну. – Я понимаю, что она твоя подруга. Но она переходит границы. Когда она говорит, что я 'заедаю твой век', это слышно в коридоре. Соседи, между прочим, тоже слышат. Мне стыдно перед ними.
– Я поговорю с ней. Серьёзно.
– Ты уже говорила.
– Поговорю по-другому.
Я действительно собиралась поговорить. Но каждый раз, когда Рита появлялась на пороге, я так и не могла начать этот разговор. Потому что помнила: когда маме понадобилась серьёзная помощь, именно Рита заняла мне деньги. Сто двадцать тысяч. Тогда, шесть лет назад, это была огромная сумма. Юра предлагал взять кредит, но Рита сказала: 'Не берите, проценты бешеные, отдадите мне без процентов'. Мы отдали через два года, частями, но ощущение долга перед ней осталось. Не денежного – морального.
В пятницу я вернулась домой пораньше. Юра уехал на собеседование в автопарк. Я нарезала хлеб, достала из холодильника масло и сыр, поставила чайник. Хотела спокойно поужинать.
В дверь позвонили, когда электрический чайник только начал нагреваться. Я пошла открывать, уже зная, кто там.
Рита стояла на пороге с пакетом из продуктового магазина. Из пакета торчал зелёный лук и край упаковки с печеньем.
– Привет, Тонь. Я тут подумала – ты одна сидишь, дай зайду.
– Юра скоро будет. Собеседование у него.
– Да? – Рита разулась и прошла на кухню, поставила пакет на стол. – Ну хоть какая-то активность. А то лежит на диване сутками.
– Он не лежит. Он в гараже работает.
– Гараж – это не работа. Работа – это когда зарплата два раза в месяц на карточку. И стаж идёт. А что твой Юра? Частник. Сегодня густо, завтра пусто. Заболеет – и всё, ноль в ведомости.
Я сжала ручку чайника сильнее, чем нужно. Чайник отключился, я залила кипяток в кружку с чайным пакетиком и села напротив Риты.
– Рит, послушай меня.
Она подняла брови и откусила печенье. Крошки посыпались на стол.
– Ну, слушаю.
– Я тебе очень благодарна за всё, что ты для меня делаешь. Ты моя самая близкая подруга. Но прошу тебя, перестань говорить про Юру. Ты его оскорбляешь. При нём. Без него. Каждый раз, когда ты заходишь.
Рита перестала жевать. Положила печенье на стол, стряхнула крошки с пальцев, вытерла руки о бумажную салфетку.
– Я его оскорбляю? – голос стал ниже. – Я тебе правду говорю. Ты с ним загнёшься, Тоня. Ты вкалываешь на полторы ставки, у тебя самочувствие ухудшилось два месяца назад, ты похудела так, что платья висят. А он что? Коробки перебирает в гараже. Ты его содержишь.
– Никто никого не содержит. У нас общий бюджет. Он приносит деньги.
– Сколько он принёс в этом месяце? Двадцать тысяч? И ты называешь это заработком? Моя племянница на кассе в супермаркете больше получает.
– При чём тут твоя племянница? Мы с Юрой живём так, как считаем нужным. Он ищет работу. Он поехал сегодня на собеседование. Он старается. А ты его травишь.
Рита встала. Стул резко отъехал назад, стукнулся о подоконник.
– Я его травлю? Тоня, опомнись. Я тебе много лет помогаю. Когда твоя мама нуждалась в помощи, кто тебе деньги дал? Я. Без расписки, без процентов, просто дала. Когда ты после училища искала работу и три месяца сидела без места, кто тебя кормил? Я. Когда ты плакала, потому что Юра задержался на мероприятии и забыл поздравить тебя с днём рождения, кто с тобой сидел до утра? Я. Я тебе всю жизнь добра желаю. А ты меня в чём обвиняешь? В том, что я честно говорю тебе, что твой муж тебя тянет на дно?
Она говорила быстро, громко, и последняя фраза прозвучала почти криком. Я сидела и смотрела на неё, и в голове крутилось только одно: с каждым словом она была уверена, что права. Искренне, абсолютно права.
Я сделала вдох.
– Рита. Ты мне помогала. Я этого не забыла. Но ты сейчас делаешь другое. Ты не помогаешь. Ты унижаешь моего мужа. И когда я прошу тебя перестать, ты обижаешься и вспоминаешь мои долги перед тобой. Так дружба не работает.
– Ах, дружба не работает? – она схватила пакет с печеньем, смяла его в руке. – Значит, я плохая подруга? А ты хорошая? Ты разве ценишь то, что я для тебя делаю? Ты думаешь, мне легко смотреть, как ты мучаешься с этим неудачником?
– Хватит, Рита. Пожалуйста. Не называй его так.
– Неудачник, – повторила она с нажимом. – Обыкновенный неудачник. И ты это знаешь. Иначе ты бы не просила меня 'не лезть'. Ты просто боишься признать, что я права.
В замке входной двери завозился ключ. Мы обе обернулись. Юра вошёл тихо, снял куртку, повесил её на крючок. Подошёл к кухне, встал в дверях. Посмотрел на меня, на Риту, на смятый пакет с печеньем.
– Я, наверное, не вовремя? – спросил он.
– Вовремя, – сказала я. – Очень вовремя.
Рита отвернулась к окну, губы сжаты.
– Как собеседование? – спросила я громко, почти вызывающе.
– Взяли. С понедельника выхожу. Сорок две тысячи, оформление по трудовой, всё официально за их счёт. График сутки через двое, но на испытательный срок ставят в дневные смены.
Рита резко развернулась.
– Сорок две? И ради этого ты полгода без работы сидел? Ради сорока двух тысяч? Ну поздравляю. Механик автобусного парка. Вершина карьеры.
– Рита! – я встала.
Юра поднял руку, останавливая меня.
– Подожди, Тонь. – Он посмотрел на Риту. Спокойно, без злости. – Рита, я никогда с вами не спорил. Но сейчас скажу. Вы приходите к нам не для того, чтобы Тоне помочь. Вы приходите, чтобы себя убедить, что у неё всё так же плохо, как у вас. Только это неправда.
Рита побледнела, губы дрогнули.
– Что ты несёшь? При чём тут я?
– При том. Я полгода искал работу, да. Но я её нашёл. Я не лежал на диване. А вы за эти полгода что изменили в своей жизни? Хотя бы попробовали?
Рита схватила с подоконника свою сумку, рванула молнию, засунула туда смятый пакет с печеньем, потом вытащила его обратно и швырнула в мусорное ведро.
– Я к вам больше не приду, – сказала она глухо. – Никогда.
Она прошла в прихожую, надела туфли, даже не поправив задники, и вышла, хлопнув дверью.
Я стояла на кухне и слушала, как стихают её шаги на лестнице. Юра подошёл сзади и положил ладони мне на плечи.
– Тонь, прости. Я не хотел при тебе. Но она бы не остановилась. Ты же знаешь.
– Знаю.
Я села на табуретку и вдруг поняла, что меня трясёт. Не от страха, не от обиды – от облегчения. Которого я не хотела чувствовать, потому что чувствовать облегчение от того, что от тебя ушла подруга, – это неправильно.
Следующие три дня были тихими. Рита не звонила. Я проверяла телефон каждые пару часов – никаких сообщений. Даже в общем чате нашего педучилища, где мы иногда перекидывались ссылками, она молчала. Я написала ей короткое сообщение: 'Я не хочу ссоры. Давай поговорим'. Сообщение осталось непрочитанным.
В понедельник Юра вышел в первую смену. Я пришла из школы около четырёх, разогрела себе суп в микроволновке, села проверять тетради. В седьмом классе писали самостоятельную по теме 'Типы корневых систем', и большинство работ были на трояк. Я правила ошибки красной пастой, когда в дверь позвонили.
На пороге стояла Ксюша, Ритина племянница.
– Здрасьте, тёть Тонь. Можно?
– Заходи, Ксюш.
Мы прошли на кухню. Я предложила чай, она отказалась. Села на край стула, положила руки на колени.
– Тёть Тонь, вы с тётей Ритой поругались?
– Поссорились. Серьёзно.
– Она третий день лежит в комнате, к телефону не подходит, на работу позвонила – сказала, что плохо себя чувствует. Мама просила меня зайти к вам. Что случилось?
Я рассказала. Коротко, без подробностей. Что Рита критиковала Юру, что я попросила её перестать, что она обиделась и сказала, что я неблагодарная.
Ксюша слушала молча. Потом покачала головой.
– Знаете, тёть Тонь, я её люблю. Она мне как вторая мать. Но она всю жизнь так. Она всегда думает, что знает, как другим жить. Лучше всех знает. Помните, три года назад она меня заставляла уйти с работы, потому что 'там бесперспективно'? А я как раз тогда на хорошее место в лабораторию устроилась, на биохимию.
– Помню.
– Я не ушла. И она на меня месяц дулась. Месяц не разговаривала. Я ей потом сказала: 'Тётя Рита, я взрослый человек. Я сама решаю'. Она обиделась, но постепенно отошла. С вами тоже отойдёт.
– Не уверена, Ксюш. Там уже не просто обида. Там Юра сказал ей несколько вещей. Прямых. Она такое не прощает.
– Про Юрия Петровича я всё понимаю, – Ксюша вздохнула. – Ей не нравится, что он не такой, как она придумала. Она хотела для вас кого-то... ну, такого, знаете. Солидного. С карьерой. Чтобы перед другими не стыдно было.
– Мне перед другими не стыдно. Мне с ним хорошо.
– Я знаю. – Ксюша встала. – Я попробую с ней поговорить. Но вы тоже будьте готовы, что она гордая. Сама не позвонит.
Она ушла, а я ещё долго сидела над тетрадями, перечитывая одну и ту же строчку про стержневую корневую систему. Мысль о том, что Рита может больше не позвонить, одновременно пугала и приносила странное облегчение. Как будто затянувшаяся рана наконец перестала болеть так остро, но всё ещё давала о себе знать.
В четверг после уроков я задержалась в кабинете – раскладывала гербарий, который принесли десятиклассники. Листья ломкие, некоторые перепутаны, подписи неразборчивые. Я перебирала их и думала, как бы провести практическую работу, чтобы дети поняли разницу между простыми и сложными листьями.
В дверь кабинета постучали. Я подняла голову.
Рита стояла на пороге. В руках – ещё одна банка с маринованными огурцами, точь-в-точь как в прошлый раз.
– Можно? – спросила она.
– Заходи.
Она вошла, поставила банку на край учительского стола, рядом с коробкой из-под гербарных папок. Села за первую парту, туда, где обычно сидят опоздавшие. Сложила руки на столешнице, как примерная ученица.
– Я пришла извиниться.
Я молчала. Рита смотрела в окно.
– Ксюша со мной поговорила. Въедливо так поговорила, знаешь. По полочкам разложила, что я делаю и зачем. Мне было очень неприятно слушать, но она права. Я перегибала. Давно перегибала.
– Рита...
– Подожди, Тонь, дай скажу. Я много думала эти дни. И поняла: я тебе завидую. Да. Завидую. У тебя есть муж, который тебя любит. У тебя есть дом, где тебя ждут. У тебя работа, которую ты любишь. А у меня – кабинет в управлении спорта, где я перекладываю бумажки, и квартира, в которой тихо. И когда я вижу Юру, я злюсь не на него. Я злюсь на себя. За то, что у меня так.
Она замолчала. Я села за учительский стол, пододвинула к себе банку с огурцами, повертела её в руках.
– Рит, я тебя не прогоняла. Я просто просила уважать мой выбор.
– Я понимаю. – Она подняла глаза. – Я больше не буду. Честно. Я постараюсь.
Я встала, подошла к ней, села рядом за парту. Мы помолчали. В окне кабинета темнело декабрьское небо, на подоконнике лежали конспекты шестого класса.
– Как Юра? – спросила Рита.
– Нормально. Работает. Ему нравится. Говорит, коллектив хороший. И начальник адекватный.
– Я рада. Правда. Передай ему... ну, что я погорячилась.
– Сама передай. Приходи в субботу. Я пирог испеку.
Рита помолчала. Потом кивнула.
– Приду.
Вечером я рассказала Юре. Он слушал, помешивая ложкой чай в кружке. Чай был с лимоном, в кружке плавал тонкий жёлтый кружок.
– Я не против, если она придёт, – сказал он. – Только, Тонь, давай сразу договоримся. Если она опять начнёт, я выйду из-за стола и пойду в гараж. Я не хочу больше скандалов.
– Договорились.
– И ещё. – Он пододвинул ко мне кружку. – Ты не виновата, что она одинока. Это не твоя ответственность. Запомни это.
– Запомню.
В субботу Рита пришла с пакетом мандаринов и новой банкой огурцов. Мы сидели за столом втроём: я, Юра и она. Пили чай, ели пирог, обсуждали цены на проездной и ремонт подъезда. Никто не вспоминал прошлую ссору. Но и прежней лёгкости уже не было. Такой лёгкости, когда можно сказать подруге любую ерунду и знать, что она поймёт. Теперь между нами стояло слово, которое не произносили вслух, но помнили все трое.
Когда Рита ушла, Юра убрал со стола, а я села в кресло и закрыла глаза. Мне было одновременно и легче, и тяжелее. Легче – потому что дружба сохранилась. Тяжелее – потому что я теперь знала, какой ценой она сохраняется. И никогда не смогу забыть, как близкий человек назвал моего мужа неудачником и был убеждён, что делает мне одолжение.
Но странное дело: я не жалела, что сказала Рите правду. Впервые за долгое время я поступила не так, как хотела она, а так, как считала нужным я.