Есть вещи, которые невозможно объяснить логикой. Например, почему взрослые, образованные люди с ипотекой, кредитом на машину и планами на отпуск готовы вскочить с дивана в половине одиннадцатого вечера и нестись на кухню открывать третью банку паштета существу, у которого нет ни паспорта, ни совести.
Зато есть четыре абсолютно здоровые лапы.
Одну из которых он демонстративно поджимает.
Знакомьтесь. Оскар. Восемь килограммов рыжей наглости в мягкой пушистой упаковке. Кот с глазами библейского праведника и душой профессионального переговорщика.
Всё началось в обычный четверг. Оскар по собственной же неосторожности подвернул переднюю лапу. И это должно было когда-нибудь произойти. Ведь он прыгал с холодильника на балконную дверь, а это, согласитесь, уже архитектурный авантюризм.
Ничего серьёзного. Ветеринар Сергей Иванович, невозмутимый человек с добрыми глазами и стетоскопом, осмотрел Оскара. Пощупал лапу, поставил кота на стол и сказал просто:
– Растяжение. Пройдёт за неделю. Ограничьте прыжки.
Ограничьте прыжки коту. Ха.
Но именно эта неделя перевернула мировоззрение Оскара так же радикально, как Ньютону в своё время перевернуло мировоззрение яблоко.
Хозяйку Оскара звали Марина. Тридцать семь лет, учительница русского языка. Женщина с педагогическим стажем и стальными нервами, которая не моргнув глазом объясняла пятиклассникам причастный оборот.
Но в тот момент, когда услышала вердикт ветеринара, она превратилась в сестру милосердия. Она носила Оскара на руках с дивана на кресло. С кресла к миске. От миски обратно. Она покупала ему паштеты с лососем, которые в обычное время считались роскошью и выдавались строго по праздникам.
Муж Марины: Сергей, сорок лет, инженер, человек сдержанный и в целом разумный. Он тоже как-то незаметно для себя начал каждый вечер садиться рядом с Оскаром и чесать ему за ухом, нашептывая что-то успокоительное. Работа подождёт. Кот страдает.
Оскар страдал.
О, как он страдал.
Он лежал на специально подложенной подушке: именно подушке, Марина сняла её с декоративного комплекта, который обычно никому не разрешалось трогать. Оскар прикрывал глаза и изредка издавал тихий, тоскливый звук, похожий на вздох пенсионера у кассы.
На третий день лапа перестала болеть.
Оскар это почувствовал. И замер.
Потому что в этот же момент Марина принесла ему кусочек варёной куриной грудки. Диетическое, для выздоравливающих. И сказала:
– Бедненький мой, поешь хоть немножко.
Бедненький. Немножко.
Оскар посмотрел на куриную грудку. Потом на Марину. Потом снова на грудку. И в его рыжей голове что-то щелкнуло с такой отчетливостью, что, казалось, даже декоративная подушка это услышала.
Следующие три дня Оскар провёл в интенсивной исследовательской работе.
Он проверял гипотезу.
Лапа здорова. Это медицинский факт.
Но кто сказал, что о здоровой лапе должен кто-то знать?
В понедельник утром, когда Марина варила кашу и параллельно проверяла тетради – учительский многозадачный режим, – Оскар неторопливо вышел из комнаты. Дошёл до кухни и... притормозил. Оглянулся. И аккуратно поджал переднюю лапу.
Просто поджал. Ни звука, ни драмы.
Марина подняла голову от тетради и всё. Каша была забыта. Тетради тоже.
– Сергей! – закричала она в коридор. – Оскар снова хромает!
Сергей пришёл с тревожным лицом. Они оба присели перед котом. Оскар смотрел на них с выражением достоинства и лёгкой покорности судьбе.
Через две минуты перед ним стояла миска с паштетом.
– Понял, – подумал Оскар и принялся есть с аппетитом абсолютно здорового животного.
Гипотеза подтвердилась.
Дальше начался период тонкой настройки.
Оскар методично изучал реакцию хозяев и оттачивал мастерство. Он выяснил, что просто поджатая лапа это уровень базовый. Такой годится для получения внеочередного перекуса.
Но если добавить хриплый вздох и медленно опуститься на бок с видом израненного рыцаря это уже уровень премиум. Включает почесывание, разговоры и иногда кусочек сыра.
Был открыт и режим форс-мажор: три шага с поджатой лапой, остановка, взгляд в пол, тихое мяу с придыханием. Этот вариант Оскар берёг для особых случаев. Он был слишком хорош, чтобы тратить его на будни.
Марина, при всём своём педагогическом опыте и умении распознавать ложь у пятиклассников по малейшему дрожанию голоса, не замечала ничего. Потому что Оскар никогда не переигрывал. Он не вздыхал громко и демонстративно. Он не смотрел на миску. Он просто... существовал рядом с болью: тихо, с достоинством, не требуя ничего.
Именно это обезоруживало полностью.
Сергей как-то вечером сказал:
– Может, всё-таки снова к ветеринару?
– Я записала на пятницу, – ответила Марина, не отрываясь от телефона. – Кстати, я уже и УЗИ ему заказала, и рентген лапы. Сергей Иванович сказал, что, возможно, там что-то с суставом.
Сергей посмотрел на Оскара.
Оскар лежал на диване в позе сытого льва и смотрел в потолок.
Пятница оказалась днём особенным.
Марина позвонила подруге Лене. Они дружили со школы, то есть примерно вечность. Пригласила ее с мужем Димой на ужин.
– Просто так, посидим, поедим нормально, а то всё работа да работа.
Оскар узнал о гостях в тот момент, когда Марина начала протирать зеркало в прихожей.
Это был верный знак. Зеркало в прихожей протиралось только перед людьми.
Что-то внутри него - инстинкт, интуиция, природный дар - подсказало: вот оно. Большая сцена.
Гости пришли в семь. Лена: крупная, громкая, в ярком платье, с порога завопила:
– Ой, как у вас хорошо пахнет!
И прошла прямо на кухню, как она всегда делала, потому что считала себя своей.
Дима – тихий человек с бородой и привычкой соглашаться – пожал Сергею руку и сказал:
– Привет.
Оскар в это время находился в коридоре.
Он подождал ровно столько, чтобы все успели снять обувь и почувствовать себя в безопасности.
А потом вышел.
Медленно. Очень медленно. С поджатой передней лапой. С опущенной головой. С тем самым взглядом, не просящим, нет, боже упаси, а таким, знаете... смиренным. Взглядом существа, которое привыкло к своей доле и давно не ждёт ничего хорошего.
Лена увидела его первой.
– О господи, – произнесла она очень тихо, и в этих двух словах было всё: и сочувствие, и немой вопрос, и лёгкий упрёк.
Дима тоже посмотрел.
Оскар прошел через прихожую в комнату. Именно прошёл, не пробежал, волоча лапу с такой выразительностью, что Станиславский из могилы сказал бы:
– Верю.
– Он у вас... хромает? – спросила Лена, глядя на Марину.
Марина почувствовала это особое давление. Не слова, а интонация. Тот самый вопрос, за которым скрывается другой вопрос:
– И что вы с этим делаете?
– Мы возили его к ветеринару, – сказала она быстро. – УЗИ делали, рентген. Всё чисто, ничего не нашли, он абсолютно здоров по всем показателям.
– Абсолютно здоров, – повторила Лена таким тоном, каким повторяют слова, которым не верят. – Ну... бывает, наверное.
Дима ничего не сказал, но посмотрел на Оскара с выражением, с каким смотрят на пострадавшую сторону.
Оскар к этому моменту добрался до кресла и устроился там: не запрыгнул, нет. Он аккуратно, с некоторым усилием забрался, подогнул лапу под себя и закрыл глаза с видом стоика.
Марина почувствовала то, что психологи называют вторичным стыдом: когда тебе стыдно не за себя, а за ситуацию, которую ты не можешь объяснить. Она всё сделала правильно: она водила кота к врачу, тратила деньги, беспокоилась. Но под этими взглядами Лены, Димы, молчаливого кресла с котом, она чувствовала себя виноватой. За что непонятно. Но очень сильно.
– Может, ему просто... холодно? – предложила Лена. – Или стресс какой-то?
– Или он скучает, – сказал Дима неожиданно.
– Он не скучает, – сказал Сергей немного напряжённо. – У него режим, игрушки, Марина с ним...
– Да я не в упрёк, – сказал Дима и замолчал, что было ещё хуже.
За ужином Лена дважды посмотрела в сторону кресла, где дремал Оскар, и каждый раз делала такое лицо: сочувственное, чуть скорбное, что Марина в какой-то момент встала, прошла на кухню и вернулась с маленьким кусочком запеченной рыбы.
– На вот, – сказала она коту почти виновато. – Поешь хоть.
Оскар открыл один глаз. Посмотрел на рыбу. На Марину. И очень медленно, с достоинством, принял угощение.
Лена умилилась. Дима кивнул. Сергей вздохнул.
Никто не заметил, что хвост Оскара под краем пледа слегка подрагивал. Не от боли, а от чего-то очень похожего на торжество.
Гости ушли в половине одиннадцатого. Лена на прощание обняла Марину и сказала:
– Главное, не запускайте, – что, в общем-то, не имело никакого конкретного смысла, но прозвучало значительно.
Дверь закрылась.
Сергей щелкнул замком и обернулся.
Из комнаты донёсся звук.
Не вздох. Не тихое мяу.
Громкое, победное, абсолютно здоровое:
– Мя-А-А-у!
А потом тыгыдык.
Сначала по дивану. Потом по полу. Потом - и это уже было откровенным вызовом – по стенке вдоль коридора, с разбегу, в прыжке, обеими передними лапами, включая ту, которую час назад он не мог поставить на пол.
Марина и Сергей стояли в прихожей и смотрели на это.
Оскар промчался мимо них в кухню, опрокинул пустую миску, запрыгнул на холодильник – тот самый холодильник, с которого всё началось, – и уставился на них сверху вниз с видом человека, завершившего сложную сделку.
– Ты видел? – спросила Марина.
– Видел, – сказал Сергей.
Пауза.
– Он нас... – начала Марина.
– Да, – подтвердил Сергей.
Оскар на холодильнике зевнул: широко, без малейшего смущения и начал умываться.
Марина смотрела на него долго.
Потом медленно прошла в комнату, села на диван. Тот самый, с которого они снимали декоративную подушку для больного кота, и расхохоталась.
Не обиженно и сердито, а по-настоящему, громко, потому что это было смешно.
Потому что это было гениально.
Потому что им, двум взрослым людям с высшим образованием, ипотекой и жизненным опытом, восемь килограммов рыжего меха устроил полноценный театральный спектакль. С репетициями, генеральной репетицией и премьерой при зрителях.
Сергей пришёл в комнату и сел рядом.
– Слушай, – сказал он, – а ведь он мог это давно понять. Ещё тогда, на первой неделе.
– Конечно мог, – сказала Марина. – Я теперь думаю, что он и тогда понял быстро. Просто копил материал.
Они помолчали.
– Что делать-то теперь? – спросил Сергей без особой надежды.
Марина посмотрела на Оскара, который к этому моменту уже вернулся с холодильника и устраивался между ними на диване. Аккуратно, привычно, как будто он тут и был всегда.
– Ничего, – сказала она. – Что тут сделаешь. Он теперь знает.
Оскар свернулся клубком, положил морду на лапы и закрыл глаза.
Есть такая категория людей, которую психологи называют высокочувствительными. Они остро реагируют на чужую боль, на молчаливые упреки, на взгляды со значением. Им труднее всего сказать нет тому, кто выглядит уязвимым. Они скорее дадут лишний кусочек рыбы, чем позволят кому-то смотреть на них с укоризной.
Оскар всего этого не читал. Он просто жил рядом с Мариной три года и наблюдал.
Этого оказалось достаточно.
Говорят, кошки не поддаются дрессировке в отличие от собак. Это правда.
Кошек не дрессируют. Они сами решают, что им выгодно, и действуют соответственно. Без злого умысла, без расчёта в человеческом смысле слова. Просто следуя логике: это работает, значит, продолжаю.
Марина после той пятницы купила новый паштет. И не потому что Оскар захромал, а просто так. Из уважения к таланту.
Сергей, встречая в коридоре кота с поджатой лапой, теперь смотрел на него иначе. С интересом коллеги, оценивающего чужую работу.
Оскар, в свою очередь, немного снизил интенсивность выступлений. Не потому что устал, а потому что настоящий мастер знает: публику нельзя перекармливать.
Лена звонила через неделю, справлялась о коте. Марина сказала, что ему лучше. Лена обрадовалась.
Оскар в это время сидел на подоконнике, смотрел на улицу и думал о чём-то своём: о том, о чём думают существа, у которых нет ни ипотеки, ни кредита, ни необходимости объяснять соседям, почему забор стоит не там.
Только четыре лапы.
Все здоровые.
И полное холодильника паштета.
Мораль этой истории проста: сострадание это универсальная валюта. Ее не печатают в банках, но принимают везде. Оскар это знал. Теперь знаете и вы.