Глава 7
Прошло полгода. За это время Илья успел сменить резину на машине, а Варя — перебрать гардероб, бездумно убирая летние вещи в вакуумные пакеты и доставая тяжелые зимние пуховики. Всё происходило на автомате. В один из сырых ноябрьских вечеров в дверь Белицких позвонили. На пороге стоял Игорь Яковлевич Кожевников. Он казался еще более хмурым, чем обычно.
Илья проводил сыщика на кухню. Варя сидела за столом, безучастно глядя на остывающую чашку чая. Детектив не стал садиться. Он молча достал из внутреннего кармана толстый бумажный конверт и аккуратно положил его на скатерть, прямо перед Варей.
— Здесь ровно половина вашего аванса, — глухо сказал Кожевников, не поднимая глаз. — Простите, Илья, Варвара Михайловна… Я сделал всё, что мог. Поднял старые связи в министерстве, перетряс всех нелегальных акушерок, проверил три сотни поселков по области. Никаких следов Прошиных нет. Они словно растворились в воздухе. Деньги за последние три месяца поисков я с вас не беру. Не имею морального права продавать вам пустые иллюзии.
Эти слова прозвучали как окончательный судебный приговор. Когда за сыщиком закрылась дверь, Варя даже не заплакала. Внутри неё словно выключили свет. Та хрупкая, осознанная защита, которая помогала ей держаться и казаться нормальной, просто рухнула. Отчаяние, до этого бывшее тихим и покорным, переросло в глухое, опасное помешательство. Поняв, что официальные органы и профессионалы бессильны, Варя ринулась во все тяжкие.
Она начала тайком от Ильи ходить по гадалкам, потомственным ведьмам и к знахаркам. Телефонные номера этих людей она выискивала на сомнительных сайтах и в бесплатных газетах. Из неё безжалостно, цинично вытягивали последние деньги. Одна «ясновидящая» уверяла, что девочку увезли за границу, и требовала плату за «открытие путей», другая заставляла Варю жечь на перекрестках свечи и приносить вещи младенца для загадочных обрядов очищения кармы. Варя отдавала всё, что могла: свои скромные украшения, остатки родительской помощи, зарплату Ильи. Она верила любому бреду, лишь бы ей пообещали, что дочка вернется.
К исходу первого года бесплодных поисков наступил крах. Мошенники окончательно опустошили её кошелек, так и не дав ни одной верной зацепки. Осознание того, что её жестоко обманули, а Машеньки по-прежнему нет рядом, добило Варю. Она впала в такую тяжелую, черную депрессию, что просто перестала вставать с кровати.
Она лежала целыми днями, отвернувшись к стене, не реагируя на голос мужа. Ей было всё равно, день на улице или ночь. Она перестала есть, исхудала до прозрачности, а её серые глаза подернулись мутной пеленой безразличия. Приезжавшие по вызову Ильи врачи скорой и частные психиатры лишь растерянно разводили руками. Они меняли дозировки сильнейших антидепрессантов, назначали капельницы, но признавались Илье с глазу на глаз:
- Медикаменты тут не справятся, молодой человек. У неё выжжена воля к жизни. Организм просто медленно угасает, она отказывается бороться. Мы не знаем, с какой стороны к ней подступиться.
Илья, видя, что теряет еще и жену, решился на отчаянный шаг. Он взял на работе очередной отпуск, заставил Варю одеться, буквально на руках, донес её до машины и увез на море, в маленький, тихий поселок подальше от суеты.
Первую неделю на побережье Варя точно так же сидела на веранде, укутавшись в плед, и безучастно смотрела на набегающие ледяные волны. Но южное солнце, соленый ветер и бесконечное, преданное терпение Ильи, который не отходил от неё ни на шаг, начали делать свое дело. В один из вечеров Варя вдруг попросила у него чаю. Потом впервые за долгие месяцы улыбнулась, глядя на пролетающую чайку. Она начала понемногу есть, в её щеках появился слабый румянец, а в глазах снова затеплился живой, знакомый свет.
Илье показалось, что случилось чудо. Ему почудилось, что его прежняя, теплая и нежная Варя возвращается к нему из того жуткого небытия. Однажды ночью, под мерный, успокаивающий шум прибоя, Илья крепко обнял жену и тихо, с замиранием сердца, высказал мысль, которую вынашивал уже давно:
— Варенька… давай попробуем еще раз? Родим ребеночка. Нам обоим нужно ради кого-то жить дальше. Наша Машенька всегда будет в наших сердцах, мы не перестанем её искать. Но нам нужно спасти себя. Пожалуйста…
Варя долго молчала, вглядываясь в темноту под потолком. Потом повернулась к мужу, прижалась к его груди и тихо ответила:
— Да, Илюша. Давай. Я согласна. Я тоже хочу, чтобы дома снова кто-то топал ножками.
Они вернулись в город полные робкой, хрупкой надежды. На этот раз они подошли к делу осознанно: без спешки, без былых истерик. Но шло время — месяц, два, полгода, год — а долгожданное чудо так и не происходило. Они снова сдавали анализы, которые показывали идеальные результаты, но полоски на тестах оставались упрямо одинокими. Организм Вари, переживший колоссальный психологический шок, словно заблокировал саму возможность материнства. Какая-то невидимая внутренняя дверь захлопнулась, навсегда, защищая женщину от новой возможной боли потери. Тело помнило тот страшный майский день лучше, чем разум, и просто отказывалось подчиняться желаниям.
Ещё через год, когда тишина в квартире стала совсем невыносимой, они сидели вечером на кухне. За окном хлестал крупный, тяжелый дождь, заливая подоконник через приоткрытую створку. Илья долго крутил в руках теплую кружку, а потом негромко, подбирая слова, произнес:
— Варя… помнишь, мы говорили, что дому нужны детские шаги? Раз у нас самих… раз небо нам не дает… Может, мы возьмем малыша? Из дома малютки. Там ведь столько брошенных крох, которым некому отдать тепло. А у нас этого тепла — целый океан. Спасём чью-то маленькую душу, и нам легче станет. Как ты думаешь?
Варя вздрогнула. В её груди всколыхнулось забытое, щемящее чувство. Она посмотрела на мужа, увидела его уставшие, умоляющие глаза и медленно кивнула:
— Давай попробуем, Илюша. Я съезжу… посмотрю.
Уже через неделю, собрав необходимые первичные разрешения, Варя стояла в светлом, пахнущем хлоркой и детским мылом коридоре городского дома малютки. Заведующая, тихая женщина в медицинском халате, проводила её в игровую комнату для самых маленьких. За невысоким деревянным барьерчиком копошились годовалые карапузы. Кто-то ползал, кто-то пытался удержаться на тонких ножках, кто-то тихонько грыз пластмассовую погремушку.
Варя опустилась на корточки перед барьером. К ней сразу же, смешно переставляя ноги, потянулся маленький русый мальчик в застиранных синих ползунках. Он доверчиво уставился на неё круглыми карими глазами и протянул крошечную пухлую ручку, беззвучно открывая ротик. Чуть дальше на ковре сидела бледная девочка с забавными хвостиками, которая грустно смотрела в окно.
У Вари сжалось сердце. В горле встал тяжелый ком. Острый приступ жалости к этим ни в чём неповинным, обделённым судьбой детям буквально оглушил её. Ей захотелось обнять их всех, защитить, укрыть от холода этого мира. Она протянула палец, и маленький мальчик крепко ухватился за него своими ладошками.
Варя смотрела на него минуту, две, три… И вдруг с ужасающей, ледяной отчетливостью поняла: внутри неё ничего не откликается. Сердце оставалось абсолютно глухим. Этот чужой ребенок был хорошим, милым, бесконечно несчастным, но он не был её кровью. Его пальчики не пахли той родной, выстраданной Машенькой, чью макушку она успела поцеловать в палате № 312.
Варя осторожно высвободила руку, поднялась и, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, пробормотала заведующей что-то невнятное. Она выскочила на улицу, жадно глотая свежий воздух, и всю дорогу до дома проплакала в автобусе, пряча лицо за воротником кофты.
Вечером, когда Илья пришел с работы, он застал жену на диване. Она сидела, обняв колени, и на её лице не было прежней живой искры. Муж сел рядом, бережно взял её за плечи:
— Ну как, Варь? Расскажи. Видела кого-нибудь?
Варя повернулась к нему, и Илья испугался — в её серых глазах застыла бездонная, горькая мука.
— Илюша, прости меня… — прошептала она, и две крупные слезы покатились по её бледным щекам. — Я не смогу. Я приехала туда, посмотрела на них… Боже мой, как мне их жалко! До судорог, до боли в груди жалко. Они ведь ангелы, они ни в чём не виноваты. Но я… я смотрела на этого мальчика, на девочку, и понимала: я никогда, слышишь, никогда не смогу полюбить их так, как люблю нашу Машу. Я буду всю жизнь смотреть на чужого ребенка и искать в нём её глаза, её носик. Это будет нечестно по отношению к нему. Я просто не имею права ломать жизнь еще и приемному малышу, отдавая ему вместо любви одну только холодную жалость. Моё сердце заперто, Илюш. Оно заперто вместе с нашей дочкой.
Илья ничего не ответил. Он лишь молча привлек жену к себе, крепко прижал к груди, и они долго сидели в темноте под шум затихающего дождя. Надежда на то, чтобы заполнить пустую детскую комнату, растаяла так же тихо, как весенний снег. Настоящую пустоту в их «гнездышке» невозможно было обмануть. На комоде в пустой комнате всё так же лежало розовое флисовое одеяло, а Белицких впереди ждали долгие годы тишины, бесполезных поисков и медленного, мучительного угасания надежды.
Это мой канал в МАХ. ПРиглашаю к себе в группу.