Глава 8
С момента последней встречи с частным детективом прошло три года. Жизнь Белицких со стороны казалась нормальной, устоявшейся. Они больше не плакали по ночам, не искали гадалок и перестали ходить в районное отделение милиции, где дежурный следователь при их появлении лишь хмуро утыкался в бумаги, всем своим видом показывая, что им здесь больше делать нечего.
Варя вернулась на работу. Она устроилась в ту же аудиторскую фирму, где трудилась до декрета. Каждое её утро начиналось одинаково. Она вставала по будильнику в семь часов, шла на кухню, варила кофе. Они завтракали в полной тишине, нарушаемой только гулом проезжающих под окнами машин да редким звяканьем кружек. Потом Варя надевала строгое серое платье, шла на автобусную остановку и к девяти утра заходила в офис.
Она садилась за свой стол, включала компьютер и погружалась в мир бесконечных цифр, отчетов и таблиц. Коллеги поначалу относились к ней с опаской, обходили стороной темы детских садов, болезней и отпусков, но со временем привыкли. Варя стала предсказуемым, исполнительным сотрудником — тихим и равнодушным к офисной жизни. На расспросы на общей кухне она отвечала короткими фразами, никогда не задерживалась после работы и не участвовала в корпоративах. Просто делала то, что положено, от звонка до звонка.
Раз в неделю к Варе приезжала мать. Валентина Дмитриевна привозила домашнюю еду, пыталась затеять уборку или просто сидела рядом с дочерью на диване.
— Варечка, ну нельзя же так, — со слезами на глазах говорила мать, пытаясь заглянуть дочери в лицо. — Три года прошло. Надо как-то дальше… Посмотри на себя, ты же как тень ходишь. Живая ведь еще.
Варя поворачивалась к матери, и её взгляд оставался абсолютно ровным, без единой искорки тепла или боли.
— Я не хожу, мам, — тихо отвечала она. — Я просто функционирую. Душа у меня умерла там, на третьем этаже роддома, когда я увидела пустую кроватку. Всё, что сейчас перед тобой сидит, разговаривает и считает балансы — это просто пустая оболочка. Мне не больно, не радостно, не грустно. Мне никак. Внутри меня просто большая, ровная тишина.
Илье эта тишина давалась еще тяжелее. Со стороны могло показаться, что он легче переносит горе — он не лежал месяцами в депрессии, как Варя, не ходил по знахаркам. Но на самом деле Илья просто запрятал свою боль глубоко внутрь, и она медленно выжигала его. На работе в банке, он брался за самые тяжелые, изнурительные проекты, чтобы приходить домой без сил и сразу засыпать, без мыслей. Мужчина, который раньше постоянно шутил и строил планы, теперь стал молчаливым и угрюмым.
По ночам, когда Варя забывалась тяжелым сном, Илья уходил на кухню, курил в форточку и подолгу смотрел на свои руки. Его мучило страшное мужское бессилие: он, успешный аналитик, привыкший просчитывать любые риски и решать любые проблемы, оказался абсолютно беспомощен перед лицом этой трагедии. Он не смог защитить свою семью, не смог найти украденную дочь. И этот подспудный, глухой стыд перед женой не давал ему дышать. Вторая комната в их просторной квартире так и стояла запертой на ключ. Илья один раз зашёл туда, чтобы накрыть белую кроватку и шкаф старыми простынями, и больше они эту дверь не открывали. На комоде под тканью так и осталось лежать розовое детское одеяло.
Илья понимал, что они заживо хоронят себя в этой квартире. Официальные поиски прекратились, полиция сдала дело в архив, но Илья подсознательно чувствовал: эта история не может закончиться вот так, в глухом тупике. Где-то там, под этим же небом, росла их Машенька, и мысль об этом заставляла его сердце глухо стучать в груди.
Оно стучало и в груди другого человека. На другом конце города, в душном кабинете над круглосуточной автомойкой, бывший подполковник уголовного розыска Игорь Яковлевич Кожевников в сотый раз перекладывал на столе бумаги.
Тогда три года назад, сыщик вернул Белицким половину аванса не потому, что ему стало наплевать. За всю его тридцатилетнюю практику в органах это было единственное дело, которое он не просто проиграл — он не нашёл даже зацепки. Профессиональная гордость старого опера была изрядно подорвана. Он чувствовал себя дураком, которого обвела вокруг пальца обычная баба из провинции, не имеющая ни денег, ни связей. Каждое утро, приходя в свой кабинет и просматривая текущие копеечные заказы по слежке за неверными жёнами, Кожевников натыкался глазами на старую серую папку с надписью «Прошина Т. П.». И внутри него начинала зудеть застарелая злость.
Он продолжал копать. Негласно в свободное время, после основной работы, не говоря Илье и Варе ни единого слова. Сыщик слишком хорошо помнил сумасшедшие от горя глаза этой семейной пары и не имел права давать им ложную, пустую надежду. Кожевников понимал: если Прошина до сих пор не всплыла ни по одной базе данных, значит, документов у неё нет, либо они поддельные. Белицкие платить ему больше не могли, но сыщик тратил собственные небольшие заначки на то, чтобы возить коньяк бывшим коллегам из областных паспортных столов и ЗАГСов.
— Не могла она испариться, — бормотал Игорь Яковлевич вечерами, затягиваясь дешёвой сигаретой и в сотый раз разглядывая схему выходов из роддома. — С грудным ребёнком на руках далеко не уйдёшь. Кто-то ей помог. Или муж бывший, или родственники, о которых мы не знаем.
Детектив решил зайти с другой стороны. Он забросил саму Тамару и начал методично, по дням, восстанавливать жизнь её бывшего мужа, Петра Прошина. По официальным сводкам полиции Пётр числился уехавшим на заработки куда-то в Тюменскую область. Но Кожевников через свои каналы выяснил, что ни на каких северных вахтах Прошин не появлялся. Его трудовая книжка лежала мёртвым грузом в отделе кадров старого завода, откуда его уволили за прогулы, а все налоговые отчисления прекратились ровно три года назад. Человек просто перестал существовать для государственной системы.
Тогда детектив взялся за дальний круг связок Прошина. Он поднял архивы областного нотариата, потратив две недели на запросы и уговоры знакомых архивариусов. И наконец удача улыбнулась ему. В пыльной стопке документов нашлось старое наследственное дело. Оказалось, что за год до похищения у Петра Прошина умерла одинокая тётка по отцовской линии — Евдокия Прошина. После неё остался покосившийся бревенчатый дом в глухой, полузаброшенной деревне под названием Выселки, на самой границе области. В права наследства Пётр так официального и не вступил — поленился собирать справки и ехать в глушь.
Кожевников сидел перед монитором, на котором была открыта спутниковая карта Выселок. Картинка была унылой: два десятка крыш, половина из которых провалилась от старости, кругом глухой лес, разбитая грунтовая дорога, петляющая между болот, и один колодец в центре единственной улицы. Идеальное место для того, чтобы спрятать украденную жизнь. Там никто не спросит паспорт, там нет камер, а участковый бывает в лучшем случае раз в год.
Сыщик медленно закрыл серую папку, аккуратно завязал марлевые тесёмки и положил её в потрепанный кожаный портфель. Он выключил свет в офисе, запер дверь на два оборота ключа и вышел на крыльцо. На улице вовсю бушевал холодный ноябрьский ливень со снегом. Кожевников поднял воротник пальто, сел в свою старую, дребезжащую «Ниву» и завёл двигатель.
Ему предстояло проехать триста километров по раскисшим от грязи дорогам, чтобы проверить свою последнюю, запоздалую догадку. Белицким он звонить не стал. Если там никого нет, незачем лишний бередить их затянувшуюся тишину. А вот если его чутьё не обманывает…
Календарь на стене его офиса показывал, что со дня похищения Машеньки прошло долгих тринадцать лет. Девочка, если она была жива, уже превратилась в подростка.