Часть 2 Глава 19 рассказа "Это фестивальных дней"
Павел бежал по залитым солнцем улицам, не разбирая дороги. Тополиный пух летел ему в лицо, лип к влажным от слез щекам, но парень ничего не замечал. В его груди бушевал настоящий шторм. Подростковый максимализм — жестокая штука; он не знает полутонов, не признает компромиссов и не прощает ошибок. Для пятнадцатилетнего Павла мир в одну секунду раскололся на «до» и «после». Человек, который за этот год стал для него непререкаемым авторитетом, компасом и идеалом мужчины, оказался его отцом. Но вместо радости парень чувствовал лишь удушающую, глухую обиду. Ему было плевать на то, что Денис Евгеньевич «просто не знал». В голове Павла набатом стучала одна-единственная мысль: «Он был здесь. Он пел, улыбался чужим детям, ходил с ними в походы, пока мы с мамой выживали в нашей провинции».
Ярость требовала выхода. Парню нужно было выплеснуть эту невыносимую боль, заглянуть в глаза своему кумиру, который так внезапно превратился в виновника всех его детских одиноких вечеров, и потребовать ответов. Павел резко развернулся и почти бегом бросился обратно к гимназии.
Здание школы после окончания последнего экзамена казалось непривычно тихим, словно вымершим. Шумные толпы девятиклассников уже разошлись, коридоры дышали прохладой и запахом моющих средств. Павел взлетел на второй этаж, добежал до конца коридора и рванул на себя тяжелую дверь кабинета истории.
Он шел сюда, готовый кричать, обвинять, требовать правды. Но класс оказался абсолютно пуст. Высокие окна были распахнуты настежь, и легкий летний сквозняк лениво шевелил шторы, заставляя шуршать исторические карты на стенах. Дениса Евгеньевича внутри не было — возможно, он ушел в учительскую или к директору, чтобы сдать экзаменационные ведомости.
Павел сделал несколько шагов внутрь и замер посреди кабинета. Его взгляд упал на массивный учительский стол. Там на идеально чистой деревянной поверхности, сиротливо и одиноко лежал предмет особой, неизменной гордости историка — его знаменитый кожаный портфель.
Этот портфель был не просто вещью. Это было настоящее произведение искусства, подарок, который Денису Евгеньевичу преподнес его предыдущий одиннадцатый класс, покидая стены школы два года назад. Ребята заказывали его у какого-то именитого мастера-кожевника и вручили любимому классному руководителю на выпускном вечере со словами вечной благодарности. Портфель был сшит из толстой, безупречно выделанной телячьей кожи глубокого коньячного оттенка. Он приятно поблескивал в лучах солнца, источая тонкий, благородный аромат дорогого материала. Массивные латунные замки, отполированные до зеркального блеска, надежно защищали внутренние отделения, а прочная, прошитая идеальным стежком ручка помнила тепло рук сотен учеников, которые с уважением смотрели на своего учителя. Денис Евгеньевич безумно дорожил этим подарком. Для него он был осязаемой памятью о детях, в которых он вложил душу, символом его учительской верности и гордости. Он никогда не расставался с ним, бережно протирал кожу и относился к нему как к самой большой ценности в своей холодной, одинокой жизни.
Павел смотрел на этот безупречный, красивый портфель, и в его израненной душе что-то окончательно сломалось. Этот портфель стал для него символом чужого счастья. Доказательством того, что его отец принадлежал другим детям, отдавал им свою любовь, свое время и свои силы, получая взамен такие роскошные подарки. А у него, у родного сына, все эти пятнадцать лет не было ничего....
Обида и ревность застлали глаза парня кровавой пеленой. Рука Павла поползла в карман штормовки и нащупала холодный пластиковый корпус канцелярского ножа, который он брал с собой на экзамен, чтобы подтачивать карандаши для черчения графиков.
Парень подошел к столу вплотную. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. С тихим, зловещим щелчком лезвие ножа выдвинулось вперед, поблескивая остро заточенной сталью.
— За костры… за походы… за то, что тебя не было, — хрипло, сквозь зубы прошептал Павел.
Он замахнулся и с глухим, яростным остервенением вонзил лезвие в гладкую, безупречную кожу портфеля. Нож с хрустом рассек податливый материал. Павел вел рукой из стороны в сторону, оставляя глубокие, уродливые, рваные раны на лицевой стороне подарка. Стружка от латунной фурнитуры со звоном полетела на пол, когда парень с корнем выдрал один из блестящих замков. Он кромсал дорогую вещь с какой-то дикой, первобытной силой, уничтожая саму память о том, что Денис Владимирович мог быть для кого-то хорошим и любимым. Толстая кожа поддавалась с трудом, лезвие ножа пару раз соскакивало, едва не раня пальцы самого Павла, но он не останавливался, пока верхняя крышка портфеля не превратилась в жуткие, свисающие лохмотья.
Когда ярость наконец немного утихла, оставив после себя лишь пугающую пустоту и пот на лбу, Павел обессиленно опустил руку. Нож выпал из его пальцев, со стуком покатившись по полу. На учительском столе лежали бесформенные, изуродованные останки того, что еще пять минут назад было гордостью Дениса Евгеньевича.
Павел стоял у стола, тяжело дыша, и смотрел на дело своих рук. На левом виске парня, под мокрыми от пота темными вихрами, отчетливо проступила та самая крошечная родинка — точь-в-точь как у человека, чью память он только что так жестоко растерзал. В этот момент в коридоре послышались тяжелые, уверенные шаги. Денис Евгеньевич возвращался в свой кабинет.
******
Ярость, которая вела Павла из дома обратно в гимназию после подслушанного маминого разговора, вдруг сменилась оглушительной пустотой. Парень смотрел на дело своих рук, и его сердце бешено колотилось в груди. На левом виске, под мокрыми от пота темными вихрами, отчетливо пульсировала та самая крошечная родинка — точь-в-точь как у человека, чью память он только что так жестоко растерзал.
И в этот момент в пустом, гулком коридоре второго этажа послышались тяжелые, уверенные шаги. Денис Евгеньевич возвращался из учительской, куда ходил сдавать экзаменационные ведомости после ОГЭ по истории.
Павел замер, словно прирос к полу. Время будто остановилось. Дверь кабинета со скрипом распахнулась, и на пороге появился классный руководитель.
Экзамены были позади, его ученики сдали историю блестяще, и он шел, насвистывая под нос мотив одной из тех походных песен, что они пели у костра на Больших озерах. Заметив Павла, стоявшего у его стола, он искренне и дружелюбно улыбнулся:
— Паш? Ты чего вернулся? Что-то забыл? Или результаты ОГЭ решил еще раз перепроверить? Да не переживай ты так, у тебя твердая, заслуженная пятерка. Ты у меня сегодня главный триумфатор.
Павел медленно поднял голову. Денис Евгеньевич осекся на полуслове, его улыбка мгновенно погасла. Взгляд подростка был страшным — в нем не было привычного восторженного блеска. На учителя смотрели глаза, полные дикой боли, жгучей обиды и глухой, звенящей ненависти.
Денис Евгеньевич сделал шаг вперед, и его взгляд, наконец, упал на рабочую столешницу. Историк замер, словно пораженный громом. Воздух в легких мгновенно превратился в лед.
— Это… это что такое? — хрипло, почти шепотом вырвалось из его груди.
Учитель медленно подошел к столу. Его руки, всегда такие уверенные, когда они держали гриф гитары, теперь мелко задрожали. Он бережно, кончиками пальцев коснулся изуродованного материала, словно не веря собственным глазам. Портфель, который он так берег, который пах воспоминаниями о лучшем времени его учительской жизни, превратился в уродливое месиво. Рядом сиротливо лежал его собственный канцелярский нож, на лезвии которого еще остались микроскопические частицы кожи.
Денис Евгеньевич медленно перевел взгляд на Павла. Шок сменился глухим, закипающим гневом. Весь его педагогический мир, выстраиваемый годами, рухнул в одну секунду.
— Ты что натворил, Вершинин? — голос Дениса Евгеньевича сорвался на опасный, звенящий шепот. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! Это подарок! Это память! За что?! Что я тебе сделал плохого, парень?! Отвечай!
Павел упрямо набычился, глядя на изуродованную кожу, и сжал кулаки. В его пятнадцатилетней голове набатом стучали подслушанные мамины слова. Максимализм не позволял ему увидеть картину целиком. Для него Денис Евгеньевич теперь был виновником всех маминых слез и его одинокого детства в провинции. Человеком, который жил здесь в свое удовольствие, пел и принимал дорогие подарки от чужих детей.
— Молчишь? — Денис Евгеньевич со всей силы ударил ладонью по столу, так что скрепки подпрыгнули в органайзере. — Всё, Вершинин, моему терпению конец. Я этого так не оставлю. Это умышленное уничтожение чужого имущества, акт вандализма! Я подаю на тебя заявление в полицию и в суд за хулиганство. Твоя мать выплатит всё до копейки, тебя поставят на учет по делам несовершеннолетних, и ни в какой десятый класс ты больше не пойдешь! Твоя учеба в этой гимназии закончена!
Слова отца про суд, полицию и деньги больно полоснули Павла по живому.
-Он за кусок кожи готов меня посадить, — с горькой, удушливой яростью подумал подросток, сглатывая слезы. — Ему этот портфель дороже, чем всё на свете».
Парень резко вскинул голову и посмотрел на Дениса Евгеньевича тяжелым, совсем взрослым взглядом, в котором звенела неприкрытая издевка:
— Да подавайте куда хотите, Денис Евгеньевич. Забирайте свой портфель, вызывайте полицию, сажайте! Мне плевать!
Павел резко сорвался с места. Он пролетел мимо опешившего учителя, сильно задев его плечом, с грохотом распахнул дверь кабинета и выскочил в коридор. По пустому этажу гимназии гулко и дробно разнесся стремительный стук его убегающих шагов.
— Вершинин! Стой! Да что с тобой такое?! — крикнул ему вслед Денис Евгеньевич, поворачиваясь к двери.
Он хотел побежать за ним, но ноги словно налились свинцом. Он обессиленно опустился на стул, обхватив голову руками. Логика, которой он всегда так гордился, полностью отказала ему. Он сидел посреди пустого, залитого солнцем кабинета истории и абсолютно ничего не понимал. Ни одной причины, ни одного объяснения этому безумному поступку Павла он найти не мог.
А Павел бежал прочь от школы, не разбирая дороги. Тополиный пух летел ему в лицо, лип к влажным от слез щекам. Он ворвался в городской парк, который в этот душный июньский день был практически пуст и забился в самый дальний, заброшенный угол, где среди густых кустов сирени стояла старая деревянная лавочка. Он рухнул на нее, обхватив колени руками, и его, наконец, прорвало. Подросток плакал — горько, навзрыд. Обида, упущенное время и эта страшная правда выжигали его изнутри.
Телефон в его кармане звонил, не переставая. Экран загорался именем: «Мама». Алена звонила ему каждую минуту, сходя с ума от страха в клинике — она ведь поняла, что сын вернулся домой раньше времени и услышал её роковой телефонный разговор с бабушкой. Но Павел смотреть не мог на этот экран. Каждый звонок казался ему продолжением той огромной лжи, в которой он жил все эти пятнадцать лет. В конце концов, парень судорожным движением выдернул телефон и полностью отключил его, отрезая себя от всего мира.
Он гулял по парку до самых поздних сумерек, ходил по пустым аллеям, невидящим взглядом смотря на загорающиеся фонари. Обида постепенно выгорела, оставив после себя лишь ужасную усталость. Его лицо осунулось, потемнело. Он чувствовал себя полностью опустошенным.
Только к десяти часам вечера Павел медленно побрел в сторону дома. Он открыл дверь квартиры своим ключом. В прихожей его ждала бледная Алена с заплаканными глазами. Она бросилась к сыну, хотела обнять, но Павел мягко, но непреклонно отстранился. Он прошел мимо нее в коридор — уставший, с серым от страшных новостей лицом. Парень посмотрел на мать тяжелым взглядом и тихо, хрипло сказал:
— Не надо, мама. Ничего не говори. Я всё знаю.
Он зашел в свою комнату и тихо прикрыл за собой дверь, оставляя Алену стоять в темноте прихожей наедине со своим самым страшным кошмаром.
- Не успела — шептала она - Затянула и не успела - вытирая слезы, говорила быстро Алена.
А в это время Денис Евгеньевич в своей квартире сидел у стола перед исполосованными лохмотьями кожи, лихорадочно перебирая в памяти весь учебный год и всё еще абсолютно ничего не понимая.
Продолжение
Это мой канал на МАХ. Приходите, подписывайтесь, я всегда вам рада.