– Стой, где стоишь! Руки прочь от кота, воровка. Я тебя насквозь вижу – пришла деда охмурять, квартиру вынюхивать?
Ольга замерла с градусником в руке. Обернулась. На пороге комнаты стояла женщина лет сорока пяти, в дорогом спортивном костюме, с идеальной укладкой и цепким взглядом. Пальцы сжимали дверной косяк так, что побелели костяшки. За её спиной маячили два любопытных лица – соседи с площадки, привлечённые криком.
Кот дёрнулся на руках у Ольги и жалобно мяукнул. Старый персидский кот с колтунами на боках и мутными глазами – именно из-за него она здесь оказалась.
Два часа назад в ветклинику «Добрый доктор» позвонила женщина, представилась Аллой Сергеевной и потребовала прислать «кого-нибудь поприличнее» на дом. Кот не ест третий день, а везти в клинику – стресс для животного. Ольга взяла сумку с инструментами и поехала в старый спальный район, в девятиэтажку на окраине.
Дверь открыл пожилой мужчина в застиранной клетчатой рубашке. Пётр Матвеевич Гусев, восемьдесят два года, бывший моряк. Пахло от него лекарствами и одиночеством. На правой ноге, поверх штанины, виднелся край бинта, пожелтевший и явно не менянный уже дня четыре. Дед шаркал тапками по линолеуму и виновато улыбался.
– Проходите, доктор. Сенька вон, на подоконнике лежит, – кивнул он в сторону кухни. – Аллочка моя занята, велела вас дождаться. Приедет попозже.
Сеня оказался старым персом с запущенной почечной недостаточностью. Ольга определила это сразу, едва взглянула на шерсть, дёсны и потрогала живот – обезвоживание, вялость, характерный запах из пасти. Кот лежал на подоконнике, даже не дёрнулся, когда она взяла его на руки.
– Давно он на таком корме? – спросила Ольга, кивнув на миску с дешёвыми гранулами.
Пётр Матвеевич вздохнул, опершись о дверной косяк кухни. Бинт на ноге съехал, открыв край воспалённой голени.
– Да Аллочка покупает. Говорит, специальный, подороже.
– Это не специальный, – Ольга высыпала немного гранул на ладонь, понюхала. – Это самый дешёвый из тех, что продаются в супермаркете. Для здорового молодого кота ещё ладно, но при больных почках это яд. Ему нужен влажный корм, лечебный. И вода, много воды.
Она говорила спокойно, профессионально. Привычно отмечала про себя признаки запустения: пыль на шкафах, горка немытой посуды в раковине, пузырьки с таблетками на столе без подписи и расписания. Дед явно не справлялся сам, а та, что «попозже приедет», приезжала, судя по всему, нечасто.
Ольга поставила коту укол, промыла глаза, аккуратно выстригла колтуны за ушами. Сеня терпел, иногда вздрагивая и прижимая уши. Дед сидел рядом на табурете, гладил кота по голове и рассказывал про свою службу на Балтийском флоте, про то, как ходил в Атлантику в семьдесят восьмом. Потом замолчал и добавил вполголоса:
– Вы бы, дочка, ещё ногу мне глянули. А то Алла говорит – само пройдёт. А оно мокнет и мокнет.
Ольга присела на корточки, осторожно размотала бинт. Голень была воспалена, вокруг старой трофической язвы кожа покраснела и припухла. Пахло неприятно, сладковато. Она достала из сумки антисептик, стерильные салфетки, свежий бинт.
– Это надо обрабатывать каждый день. И мазь менять. У вас есть дома что-то из перевязочного?
– Аллочка обещала купить. Да всё никак. Работает много.
Ольга промолчала. Аккуратно обработала рану, наложила новую повязку, зафиксировала пластырем. Дед благодарно погладил её по плечу сухой шершавой ладонью.
– Спасибо, дочка. Дай Бог тебе здоровья.
В этот момент и раздался крик. Хлопнула входная дверь, и Алла ворвалась в квартиру как хозяйка – резко, шумно, с порога начав обвинять. Увидела незнакомую женщину на коленях перед дедом, склонившуюся над его ногой, и тут же придумала сценарий – чужачка втирается в доверие к старику, нацелилась на жилплощадь.
– Я вас наняла кота смотреть! – Алла шагнула ближе, и Ольга заметила, что дорогой костюм на ней сидит идеально, а маникюр сделан явно не вчера. – А вы что тут устроили? Бинты, сюсюканье, «ах, Пётр Матвеевич, как вы служили». Все вы одинаковые! Приходят, присасываются, а потом – «дедушка, пропишите меня».
В дверях уже стояли трое соседей. Женщина с нижнего этажа, Римма Львовна, прижимала к груди болонку и качала головой. Мужчина из квартиры напротив хмурился и заглядывал через плечо Аллы. Им было интересно – скандал, бесплатный спектакль у порога.
Ольга медленно выпрямилась. Сняла перчатки, бросила в сумку, застегнула молнию. Хотелось ответить резко, но профессиональная привычка сработала быстрее – скандалить при пациенте вредно. У деда давление, кот и так на стрессе.
– Я выполнила вызов, – сказала она ровным голосом. – Коту требуется лечение. Я оставила рекомендации на столе.
– Рекомендации? – Алла схватила с кухонного стола листок, куда Ольга записала название корма, дозировку лекарств и краткий план лечения. Демонстративно, глядя Ольге прямо в глаза, разорвала лист пополам. Потом ещё раз и ещё. Белые обрывки посыпались на пол, на линолеум, к ногам соседей.
– Вот твои рекомендации. Не тебе, девочка, указывать, чем кормить нашего кота. И деда лечить не тебе. Для этого есть я, родной человек. А ты – просто ветеринар с выездом. Сделала укол и свободна.
Дед сидел на табурете, опустив голову. Пальцы его теребили край рубашки, и Ольга видела, как ему стыдно. Не за себя – за Аллу. За то, что чужая женщина видит этот позор.
Римма Львовна не выдержала:
– Аллочка, ну зачем же так? Девушка деду ногу перевязала. Вы бы спасибо сказали.
– А вы, Римма Львовна, в чужую семью не лезьте! – отрезала Алла. – Договор ренты у меня на руках, всё по закону. Я за Петром Матвеевичем ухаживаю, я его кормлю, я за квартиру плачу. А такие вот сердобольные пусть сперва налоговую проверку пройдут, а потом уже советы раздают.
Ольга молча подняла с пола обрывки разорванного листка. Сложила стопкой, сунула в карман куртки. Достала из сумки бланк акта о выполненных процедурах, ручку.
– Подпишите. Здесь указано, что я провела осмотр животного, сделала инъекцию и дала рекомендации. Рекомендации вы порвали, но в акте они перечислены. Подпись заказчика.
Алла выхватила ручку, поставила размашистую подпись, не читая. Потом указала пальцем на дверь.
– А теперь – вон. И чтоб духу твоего тут не было.
Ольга вышла. Соседи расступились, провожая её взглядами. На лестничной площадке Римма Львовна догнала её у лифта и тронула за рукав.
– Девушка, вы не обижайтесь. Она такая. Сперва нормальная была, когда Петь Матвеича только перевезла. А как ренту оформила – ну всё, считай, хозяйка. Бельё ему месяцами не меняет, еду привозит раз в неделю. Книги его, какие были хорошие, – военные мемуары, альбомы по флоту – все на барахолку снесла. Говорит, пыль собирать нечего. А он что – старый, беззащитный.
Двери лифта открылись. Ольга шагнула внутрь и нажала кнопку первого этажа. В кармане куртки лежали обрывки бумаги – смешное, жалкое доказательство того, что кто-то не захотел платить триста рублей за лечебный корм для больного кота. Или для больного деда.
Уже на улице, сев в машину, Ольга достала телефон и открыла приложение с заметками. Набрала одной рукой, глядя на окна пятого этажа: «Пётр Матвеевич Гусев. Трофическая язва, нет ухода. Кот Сеня – ХПН, неправильное кормление. Родственница Алла, договор ренты. Соседка Римма Львовна, контакты?»
Она не знала, зачем это записала. Просто профессиональная память. Или что-то ещё – то, что заставило её задержать взгляд на окнах, где за грязным стеклом угадывался силуэт сидящего на подоконнике кота. Рядом с Сеней, положив ладонь на стекло, стоял дед.
============================
Прошло три недели. Октябрь перевалил за середину, и город затянуло серой моросью. Ольга почти выбросила из головы ту странную историю – мало ли в практике встречается дурных хозяев. Но однажды утром, разбирая почту в кабинете ветклиники, она наткнулась на официальный бланк заявки. «Прошу направить ветеринарного фельдшера Корнееву О. С. для оказания патронажных услуг на дому по адресу...» Подпись – Алла Сергеевна Бурова.
Заведующая клиникой, пожилая Марья Степановна, развела руками:
– Олечка, странная какая-то дама. Сперва скандалила, трубку швырнула, а теперь – «только Корнееву, и чтобы со всеми бумагами». Говорит, вы деду её так понравились, что он других не хочет. И кот, мол, признал только вас. Я оформила заявку на три посещения в неделю: обработка пролежней, контроль давления, назначения врача.
Ольга покрутила бланк в руках. Бумага была плотная, с печатью клиники, внизу – сумма за выезд, вполне приличная. Пахло странностью, но отказываться от работы ветеринар не стала. В конце концов, дед и кот действительно нуждались в помощи. А у неё – ипотека за студию на окраине и старенький «солярис», который на прошлой неделе опять потребовал ремонта.
Она поехала. На этот раз Алла встретила её в дверях сама – и совсем другим тоном. Приторно-вежливым, с улыбкой, от которой Ольге стало неуютно.
– Оленька, проходите! Как хорошо, что вы согласились. Пётр Матвеич только о вас и говорит. «Ангел, – говорит, – а не доктор». И Сенька ваш укол помнит, – она пропустила гостью в прихожую и тут же деловито понизила голос: – Только давайте сразу договоримся о формальностях. Я веду учёт ухода. Мне нужны акты на каждую процедуру. Знаете, рента – дело серьёзное, если проверка придёт, все бумаги должны быть в порядке. Сможете заполнять?
В квартире пахло уже не так затхло, как в прошлый раз. Видимо, Алла подготовилась к визиту. На тумбочке в коридоре лежала стопка пустых бланков «Акт оказания патронажных услуг» с шапкой ветклиники. Ольга пролистала – стандартная форма, дата, перечень манипуляций, подпись исполнителя, подпись заказчика.
– Я заполняю свой акт после каждой процедуры, – сказала Ольга, выкладывая из сумки собственные бланки. – Там перечень, время начала и окончания, печать клиники. Могу оставлять копию вам.
– Нет-нет, – Алла мягко, но настойчиво пододвинула к ней стопку своих листов. – Давайте на моих. Они уже подшиты в папку, пронумерованы. Мне так удобнее для отчётности.
Спорить было глупо. Ольга пожала плечами и прошла в комнату к деду. Пётр Матвеевич сидел в кресле у окна, закутанный в старый плед. Увидев Ольгу, он просиял и подался вперёд.
– Дочка! А я уж и не чаял. Аллочка сказала – заходила тут одна шарлатанка, больше не пущу. А нынче вдруг – «ладно, хорошая она, пусть лечит».
Кот Сеня лежал у деда на коленях и жмурился. Выглядел он чуть лучше – то ли укол подействовал, то ли просто от присутствия хозяина успокоился. Ольга проверила повязку на ноге Петра Матвеевича – бинт был свежий, но наложен неровно, складками, явно неопытной рукой.
– Кто перевязывал?
– Аллочка. Сказала, сама научится.
Ольга сняла повязку и ахнула. Рана выглядела хуже, чем три недели назад. Края воспалились, в глубине виднелся желтоватый налёт. Дед поморщился, отвёл глаза.
– Она старается, – сказал он тихо. – Каждый день мажет.
Чем мажет – оставалось загадкой. В углу комнаты стоял аптечный пакет, и, заглянув в него, Ольга обнаружила обычный вазелин и дешёвую мазь от ушибов. Ничего подходящего для трофической язвы. Ни стерильных салфеток, ни антисептика.
Она промолчала. Достала свой антисептик, обработала рану, наложила нормальную повязку. Дед вздохнул с облегчением и сжал её ладонь.
Затем Ольга выписала в своём блокноте список необходимых лекарств и процедур: обработка хлоргексидином, специальная мазь, эластичный бинт, наблюдение у сосудистого хирурга. Коту – повторный анализ мочи, лечебный корм, контроль веса.
Алла всё это время стояла в дверях, наблюдала. Когда Ольга закончила, родственница подошла и положила перед ней стопку своих актов.
– Вот, заполните, пожалуйста. Только даты проставьте за всю неделю.
– За всю неделю? – Ольга нахмурилась. – Я была у вас первый раз сегодня. Предыдущие дни я не могу подтвердить.
– Ну что вы, Оленька, – голос Аллы стал вкрадчивым, но в нём появились знакомые стальные нотки. – Я же говорю – отчётность. Пётр Матвеич нуждается в ежедневном уходе. Вы же не будете спорить, что я этот уход обеспечиваю? Вот и подпишите, что всё было сделано по нормативам. Это формальность. Обычная бюрократия клиники. Никто проверять не будет.
Ольга взяла верхний акт. В нём значилось: «Исполнитель: Корнеева О. С. Дата: пятнадцатое октября. Время: девять ноль-ноль – тринадцать ноль-ноль. Перечень услуг: обработка пролежней, инъекции по назначению врача, санитарно-гигиенический уход, контроль приёма лекарств, сопровождение на прогулке». И подпись заказчика – Буровой – уже стояла внизу.
– Пятнадцатое октября, – прочитала Ольга вслух. – Это было шесть дней назад. Меня здесь не было. И прогулок я с Петром Матвеевичем не совершала. Он вообще, насколько я вижу, передвигается с трудом.
– Он гуляет, – отрезала Алла. – С моей помощью. А акты – это просто бумаги. Ну подумаешь, поставили не ту дату. Зато комплект будет полный. Вам же проще – отразите больше услуг, я доплачу наличными мимо кассы. Всем хорошо.
Ольга отодвинула стопку в сторону. Сняла колпачок с ручки, но достала из сумки свой стандартный бланк.
– Я заполню по факту. Одна процедура. Сегодняшнее число. Время по часа, которые я провела в квартире. Подпишите, пожалуйста.
Алла поджала губы. Взяла ручку и резко черкнула подпись. Потом придвинула свои акты обратно.
– Это вы зря, Оленька. Я думала, мы сработаемся. А вы, оказывается, с характером. Ну да ладно, я свои бумаги сама заполню. А за вашу помощь – отдельное спасибо.
Сказано это было так, что «спасибо» прозвучало угрозой.
В следующие два визита всё повторилось. Алла была сама любезность – встречала чаем, рассказывала, как ей тяжело одной с дедом, как она выбивается из сил. Но каждый раз на тумбочке лежали пустые бланки с уже проставленной подписью заказчика. И каждый раз Ольга отказывалась их заполнять задним числом.
Она заметила и другое. Книги, которые упоминала соседка, действительно исчезли – книжный шкаф в гостиной стоял полупустой, а на полках остались только дешёвые детективы в мягких обложках. Серебряный кортик, висевший над кроватью деда в первый визит, тоже пропал. Пётр Матвеевич на вопрос о нём только махнул рукой: «Аллочка в сейф положила, для сохранности».
На четвёртый визит Ольга пришла с небольшим диктофоном в кармане – по совету знакомого юриста, которому обрисовала ситуацию без имён. Но диктофон не пригодился. На тумбочке ждала новая стопка – только теперь это были не пустые акты, а уже заполненные. Чужой рукой, но с её фамилией в графе «Исполнитель».
Ольга взяла верхний лист. Аккуратный незнакомый почерк выводил: «Корнеева О. С. – ежедневный патронаж, круглосуточное наблюдение». Даты тянулись на две недели назад. Суммы, проставленные напротив каждой процедуры, были завышены в три раза против реальных расценок клиники.
– Что это? – спросила Ольга, хотя уже поняла.
– А это, Оленька, наша общая работа, – Алла стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. – Я подумала – зачем вам заморачиваться с заполнением, если я сама прекрасно справляюсь. Вы работаете, я оформляю. Всё по-честному. Если придёт проверка – вы просто подтвердите, что были здесь каждый день. Никто не пострадает.
– Это подлог.
– Это жизнь, – отрезала Алла. – И не надо тут целку из себя строить. Я вас наняла, я вам плачу. Что вас не устраивает?
Ольга аккуратно положила поддельные акты обратно на тумбочку. Достала телефон и демонстративно сфотографировала верхний лист. Потом второй. Потом всю стопку.
Алла побледнела. Сделала шаг вперёд, но остановилась.
– Это для чего?
– Для памяти, – спокойно ответила Ольга и убрала телефон в карман. – А теперь давайте займёмся делом. Петру Матвеевичу нужна перевязка. И коту – осмотр.
Весь оставшийся визит Алла не проронила ни слова. Стояла в коридоре и смотрела. Ольга спиной чувствовала этот взгляд – тяжёлый, оценивающий, как у человека, который просчитывает варианты.
Перед уходом, уже в прихожей, Алла задержала её за локоть.
– Зря вы так. Я ведь по-хорошему хотела. У вас ипотека, кажется? Машина в кредит? А я хорошо плачу. Могла бы и дальше платить. Но если хотите играть в благородство – играйте. Только учтите: договор ренты у меня на руках. Нотариально заверенный. Квартира эта – моя по закону. И никто, слышите, никто не докажет, что я за дедом плохо ухаживаю. Потому что есть бумаги. Есть свидетели. Есть вы – которая ходит сюда и лечит. А за то, что вы сейчас нафотографировали, – она усмехнулась, – спасибо. Там ни слова моей рукой. Почерк не мой. Кто заполнял? Вы и заполняли, Оленька. Вы и расписывались.
Она открыла дверь на лестничную клетку и посторонилась, пропуская.
– До свидания, доктор. Жду вас по расписанию.
Ольга вышла. Дверь за спиной закрылась с мягким щелчком дорогого замка. В пролёте между этажами, на своей неизменной табуретке, сидела Римма Львовна с болонкой на руках. Увидев Ольгу, соседка поманила её пальцем.
– Девушка, зайдите на минутку. Есть разговор. Про Петра нашего. И про Аллочку эту.
Ольга спустилась на пару ступеней. Собачонка заскулила, перебирая лапками.
– Вы в суд подавать будете? – напрямую спросила Римма Львовна. – Я свидетель. Я всё видела – и как она бельё не меняла, и как на него кричала. У меня и записи есть в телефоне, через стенку слышно. Только меня одну никто слушать не станет. А вот если вы ещё кого найдёте – тогда, может, и выгорит чего.
Ольга задумчиво погладила болонку между ушей. В кармане куртки лежал телефон с фотографиями поддельных актов. В клинике в сейфе – её личные блокноты с записями реальных процедур и дат. А в памяти – обрывки фраз деда, усталый взгляд и запах некачественной мази.
– Я подумаю, Римма Львовна, – сказала она. – Обязательно подумаю.
В лифте Ольга прижалась лбом к холодному зеркалу. В голове стучала мысль: если Алла настолько нагла в мелочах, что она делает в крупном? И как далеко зайдёт, если её не остановить?
============================
Ноябрь пришёл в город ледяным ветром и ранними сумерками. Ольга продолжала ездить к Петру Матвеевичу по графику – три раза в неделю, как значилось в заявке. После истории с поддельными актами Алла сменила тактику. Больше не предлагала подписывать бумаги задним числом, не заговаривала о «взаимовыгодном сотрудничестве». Просто встречала на пороге, сухо кивала и уходила на кухню, откуда доносился стук клавиатуры ноутбука – работала удалённо. Иногда, проходя мимо двери, Ольга слышала обрывки разговоров по телефону. «Нет, не продаётся пока. Дед ещё живой. Но как только – сразу выставляю».
Дед сдавал. С каждым визитом Ольга замечала новые признаки ухудшения. Пётр Матвеевич стал забывать слова, путал дни недели, иногда не узнавал Римму Львовну, заходившую проведать. Аппетит пропал совсем. Кот Сеня, напротив, немного окреп на лечебном корме, который Ольга приносила сама, втихую оставляя пакеты на тумбочке. Алла делала вид, что не замечает – видимо, чужая инициатива её устраивала, пока не требовала затрат.
Рана на ноге деда не заживала. Ольга видела: нужна госпитализация, капельницы, сосудистый хирург. Она говорила об этом Алле дважды, и дважды получала один ответ:
– Я обеспечиваю уход на дому. Так записано в договоре. В больницу его положат – начнут проверки, анализы, потянут за собой опеку. А у нас и так всё хорошо. Мажьте дальше.
На пятый визит ноября Ольга открыла дверь своим ключом – Алла пару недель назад вручила дубликат, чтобы не отвлекаться от работы, – и сразу почувствовала запах. Тяжёлый, сладковатый, с примесью гнили. Так пахнут запущенные некрозы. Она бросила сумку в коридоре и ринулась в комнату.
Пётр Матвеевич лежал на кровати, укрытый до подбородка. Глаза открыты, но взгляд плыл в потолок, не фокусируясь. На тумбочке стояла тарелка с нетронутой кашей, засохшей серой коркой. Повязка на ноге промокла насквозь, и на простыне расплылось желтоватое пятно.
– Пётр Матвеевич, – Ольга тронула его за плечо. – Вы меня слышите?
Дед медленно перевёл взгляд и вдруг узнал. Губы задрожали.
– Дочка, – прошептал он. – Плохо мне. Нога горит. Аллочка сказала, таблетки кончились, а новые дорогие, после зарплаты купит.
Каких таблеток – Ольга даже не стала уточнять. Сдёрнула одеяло, осмотрела ногу – и приняла решение мгновенно. Рана почернела по краям. Начиналась гангрена.
– Я вызываю скорую, – сказала она громко, уже доставая телефон.
Алла возникла в дверях будто из ниоткуда. Встала, загородила проход, скрестила руки на груди.
– Никакой скорой. У нас договор ренты. Уход на дому – пожизненное содержание. Я сама решаю, что ему нужно.
– Вы не понимаете! – Ольга повысила голос, чего за собой почти не помнила. – У него отмирают ткани. Если не госпитализировать сейчас, начнётся сепсис. Он умрёт!
– Слово-то какое – «умрёт», – Алла поморщилась. – Вы, кажется, не в курсе, что деду восемьдесят два года. В таком возрасте всё бывает. Я ухаживаю как могу. Дорогие лекарства покупаю. И вообще – кто вы такая, чтобы распоряжаться? Вы нанятый персонал. Ветеринарный фельдшер. Ваше дело – кота лечить и повязки менять.
Ольга набрала ноль три. Нажала вызов. Алла дёрнулась было вырвать телефон, но остановилась – видимо, просчитала, что драка при свидетелях ей не нужна.
– Ну звоните, – процедила она. – Только потом не говорите, что я не предупреждала. В больнице его в общую палату положат, будет лежать под капельницами, а квартиру пока опечатают. Я доступ потеряю. А по договору, если я не могу проживать и ухаживать, – это нарушение условий. Вы этого хотите? Лишить старика единственного дома?
Ольга не слушала. Диктовала адрес диспетчеру. Через двенадцать минут бригада уже поднималась на пятый этаж. Врач – молодой мужчина с уставшим лицом, представившийся Михаилом, – едва глянул на ногу Петра Матвеевича, как вызвал реанимационную бригаду.
– Срочная госпитализация, – отрезал он. – Кто тут родственница?
– Я, – Алла шагнула вперёд. – Внучатая племянница. Официальный опекун по договору ренты.
– Почему не обратились раньше?
– Так я и говорю – наблюдались, лечились. А это, – она кивнула на Ольгу, – посторонний человек, нанятый для кота. Сама вызвала, меня не спросила.
Михаил перевёл взгляд на Ольгу. Та молча показала фотографии в телефоне – снимки раны недельной давности, которые делала для отчётности. Врач нахмурился и ничего не сказал. Санитары погрузили Петра Матвеевича на носилки. Дед, приходя в сознание, вцепился Ольге в рукав.
– Альбом, – прохрипел он. – В тумбочке. Забери. Там всё.
Она не поняла, но кивнула. Когда носилки выносили из квартиры, Алла стояла в коридоре и смотрела на Ольгу с выражением холодного, расчётливого бешенства.
– Вы себе цену набили, – тихо сказала она. – Ладно. Пусть везут. Я своего не упущу.
В больнице, в отделении сосудистой хирургии на четвёртом этаже, пахло хлоркой и медикаментами. Ольга сидела в коридоре на жёстком пластиковом стуле уже третий час. Михаил, оказавшийся санитаром именно этого отделения, дважды проходил мимо и наконец остановился.
– Вы не родственница, но я вам скажу, – он понизил голос. – Состояние тяжёлое. Сепсис. Если бы ещё сутки – не довезли бы. Хирург сказал: уход был никакой. Рана загноилась от неправильной обработки. Никакими дорогими лекарствами там и не пахло.
Ольга кивнула. Уже стемнело, когда ей разрешили зайти в палату. Пётр Матвеевич лежал под капельницей, бледный до синевы, но в сознании. Увидев Ольгу, попытался улыбнуться.
– Дочка, – прошептал он. – Альбом достала?
– Пока нет. Сказали – завтра можно будет зайти в квартиру.
– Зайди обязательно, – дед закашлялся, потом отдышался. – Там в тумбочке, под старыми газетами. Я все карточки с флота храню. И надписи делал, когда Аллочки не было. Читай. На оборотах. Я знал, что так будет. Знал. Да только сил не было самому.
Он замолчал, обессиленный. Ольга сжала его ладонь и вышла в коридор. Там её уже ждала Алла – в дорогом пальто, с кожаной папкой в руках. Видимо, примчалась, как только узнала, что дед выжил.
– Поговорим? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Договор ренты железный. Нотариально заверенный. Я исправно плачу рентные взносы, обеспечиваю коммуналку, продукты, уход. Факт госпитализации не отменяет моих прав. Если вы задумали что-то – оставьте. Проиграете.
Ольга молча смотрела на неё. Антагонистка стояла посреди больничного коридора, и свет люминесцентных ламп делал её лицо плоским и безжалостным.
– Он чуть не умер, – сказала Ольга наконец. – Из-за вас.
– Из-за возраста, – отрезала Алла. – Я дала ему крышу над головой. Я дала ему еду. Я наняла вас, между прочим. А то, что он старый и больной, – не моя вина. Договор ренты – это не договор вечной молодости. Это сделка. Я плачу, он живёт. Всё честно.
Она развернулась и пошла к лифту, цокая каблуками по больничному линолеуму. На полпути обернулась и добавила:
– И в квартиру без меня не заходите. Сочту за проникновение со взломом. Ключ завтра же сменим.
***
Ольга вернулась в квартиру на следующий день, дождавшись, пока Алла уедет на работу. Соседка Римма Львовна открыла дверь своим ключом – у неё, оказывается, был запасной, оставленный Петром Матвеевичем ещё до ренты, «на всякий пожарный».
В прихожей было темно. Пахло запустением. Кот Сеня спал на подоконнике, свернувшись клубком. Ольга прошла в комнату деда, присела перед тумбочкой и выдвинула нижний ящик. Под кипой пожелтевших «Вечерних новостей» лежал толстый альбом в обложке из чёрного дерматина. Фотографии крепились на уголках, плотно, страница за страницей. Флот. Корабли. Молодые лица. А на оборотах – карандашные пометки, написанные дрожащей рукой.
«Июль семьдесят восьмого. Балтика. Счастливый день».
«Алла пришла. Сказала – продам книги, куплю лекарства. Книг нет. Лекарств нет».
«Сеня заболел. Алла велела усыпить. Не дам».
«Ольга – ангел. Обработала ногу. Первый раз за месяц не больно».
«Боюсь Аллу. Договор железный, а я слабый. Помогите».
Ольга листала страницы, и карандашные строчки жгли пальцы. Дед всё понимал. Всё фиксировал. Просто не мог сопротивляться – физически не мог. А та, что называла себя «родным человеком», методично выжимала из сделки максимум выгоды.
Последняя запись была сделана, судя по дате, за день до госпитализации. Пётр Матвеевич написал:
«Если кто читает – спасите. Не дайте ей забрать квартиру. Она не ухаживала. Она ждала, когда я умру».
Ольга закрыла альбом и прижала к груди. Потом достала телефон и набрала знакомого юриста.
– Илья, нужна консультация. Договор ренты. Можно ли его оспорить, если есть доказательства неисполнения обязательств? Свидетели, фото, записи самого владельца?
Юрист слушал долго, задавал вопросы. А потом сказал:
– Можно. Но нужно собрать показания. Соседи, врачи, санитары. И всё оформить нотариально. Суд должен увидеть систематическое нарушение условий содержания. Если получится – ренту расторгнут, квартиру передадут под государственную опеку, а деда – в соцзащиту. Но учти, Оля: ты влезаешь в чужую сделку. Это не твоя война. Ты никто по документам. Готова к тому, что тебя затаскают по допросам?
– Готова, – сказала она и отключилась.
Сеня подошёл к ней и потёрся о ногу. Ольга погладила кота, взяла альбом и тихо вышла из квартиры. На лестнице, заперев дверь, Римма Львовна перекрестилась и спросила:
– Справитесь?
Ольга кивнула. В сумке лежал альбом с показаниями против Аллы Буровой. В телефоне – контакты Михаила и Риммы Львовны, готовых дать свидетельские показания. А впереди маячил долгий разговор с нотариусом, сбор документов и, возможно, суд. Но это был единственный путь. Законный, чистый – и неотвратимый.
Оставалось последнее: поговорить с Петром Матвеевичем и взять у него официальное согласие на представление его интересов. А потом – подготовить бумаги и нанести визит Алле. Не для скандала. Для предъявления фактов.
============================
Две недели ушли на подготовку. Ольга почти не спала. Днём – приём в клинике, вечером – больница, где Пётр Матвеевич медленно выбирался из сепсиса, и юрист Илья, с которым они просиживали до ночи за столом в его тесном кабинете, раскладывая бумаги и выстраивая линию. От Ильи Ольга узнала главное: договор ренты действительно почти нерасторжим, если нет доказательств систематического неисполнения обязательств. Почти – потому что статья четыреста пятьдесят Гражданского кодекса оставляла лазейку: существенное нарушение условий. А «существенное» – это то, что можно подтвердить документами и свидетелями.
– Альбом – хорошо, но недостаточно, – говорил Илья, постукивая ручкой по столу. – Записи деда на оборотах – это частное мнение. Нам нужны показания. Те, кто видел уход своими глазами. Соседи, врачи, санитары. И оформлено всё должно быть у нотариуса. Письменные свидетельства, заверенные подписями.
Ольга кивала и записывала в блокнот список. Римма Львовна – видела антисанитарию, слышала крики, может подтвердить продажу книг и кортика. Михаил из скорой – зафиксировал состояние раны, дал профессиональную оценку уходу. Заведующая клиникой Марья Степановна – может подтвердить, что Алла нанимала Ольгу как ветеринара, а не как сиделку, и что рекомендации по лекарствам не выполнялись. Оставался сам Пётр Матвеевич – его показания были главными.
В больницу Ольга приехала во вторник, в час посещений. Деда перевели в обычную палату – реанимация осталась позади, но вид у Петра Матвеевича был измученный. Он похудел, кожа обтянула скулы, и только глаза остались прежними – ясными и внимательными. Когда Ольга положила перед ним альбом, он вздрогнул и провёл ладонью по чёрному дерматину.
– Прочитала? – спросил он тихо.
– Прочитала. Пётр Матвеевич, я хочу подать иск о расторжении ренты. Но без вас меня не послушают. Вы должны дать показания нотариусу.
Дед долго молчал. Потом взял её руку и сжал сухими горячими пальцами.
– Она ж меня в дом престарелых сдаст, – прошептал он. – Если квартиру отберут.
– Если ренту расторгнут, квартиру передадут под государственную опеку. Вас не сдадут в интернат без вашего согласия. Я узнавала. Можно оформить социального работника и остаться дома. Но это будет долгий суд. И я не знаю, чем он кончится.
– Согласен, – сказал дед и откинулся на подушку. – Пиши. Всё равно помирать – так хоть не рабой.
Нотариуса пригласили в палату на следующий день. Ирина Павловна, пожилая женщина с острым взглядом и безупречной репутацией, приехала лично – такие дела она вела редко и бралась только за те, где видела правду. Пётр Матвеевич слабым голосом продиктовал показания: что Алла не обеспечивала должного ухода, что лекарства покупались дешёвые или не покупались вовсе, что еда привозилась раз в неделю, что на просьбы о враче отвечала отказом. Ирина Павловна записала каждое слово, заверила подписью и печатью. Потом Ольга привела Римму Львовну и Михаила. Соседка плакала и сбивалась, но говорила по существу – про бельё, про книги, про крики за стеной. Михаил составил короткое профессиональное заключение: «Состояние раны на момент госпитализации свидетельствует о длительном отсутствии квалифицированной обработки».
За нотариальные услуги Ольга отдала почти все свои сбережения – те самые, что копила на отпуск и на подушку безопасности. Двадцать восемь тысяч рублей. Ещё пятнадцать ушло на госпошлину за иск. Илья работал в долг, по старой дружбе, но предупредил честно:
– Суд может затянуться на полгода. Алле дадут слово. У неё тоже есть бумаги – платёжки за коммуналку, чеки на продукты. Она не преступница, понимаешь? Она просто плохой опекун. И суд может признать нарушения недостаточно существенными.
Ольга понимала. И всё равно шла вперёд.
День икс наступил в пятницу. Илья подготовил полный пакет: исковое заявление в районный суд, копии нотариально заверенных показаний, выписки из медицинской карты Петра Матвеевича, фотографии раны с датами. Ольга взяла папку с документами и альбом деда – тот самый, с карандашными строчками на оборотах, – и поехала на пятый этаж старой девятиэтажки. С ней отправилась Римма Львовна, для поддержки и как свидетель. Михаил ждал в машине у подъезда – на случай, если понадобится его слово.
Дверь открыла Алла. Увидев Ольгу, она дёрнула уголком рта – не улыбка, а скорее хищный оскал узнавания.
– Явилась. Думала, ты уже угомонилась. Заходи, только недолго. У меня работа.
– Я не заходить, – Ольга осталась на пороге. – Я по делу.
В лестничном пролёте гулко отдавался каждый звук. Снизу поднималась соседка с третьего этажа, приостановилась, услышав голоса. Из-за двери напротив выглянул мужчина – тот самый, что был свидетелем первого скандала три месяца назад. Алла заметила зрителей и переменилась в лице – плечи расправились, подбородок вздёрнулся.
– Какое ещё дело? – спросила она громко, явно работая на публику. – Ты сюда ходила за деньги, я тебе платила. Сейчас деда нет, так чего тебе надо?
Ольга раскрыла папку. Достала верхний лист – копию искового заявления с печатью районного суда.
– Алла Сергеевна, я подала иск о расторжении договора пожизненной ренты с иждивением в связи с существенным нарушением вами условий содержания Петра Матвеевича Гусева. Вот копия. Ознакомьтесь.
Алла выхватила лист и пробежала глазами. Пальцы у неё задрожали – один раз, коротко, но Ольга заметила. Впрочем, та быстро взяла себя в руки.
– Ты? Подала иск? – она расхохоталась, но смех вышел натянутым, как гитарная струна перед обрывом. – Ты вообще кто, девочка? Ветеринар. Фельдшер для кошек. Ты не родственница, не опекун, не социальный работник. Ты – никто в этом деле. Твой иск даже не примут к рассмотрению.
– Уже приняли, – спокойно ответила Ольга и достала второй документ. – Вот определение суда о принятии иска. Вот нотариально заверенная доверенность от Петра Матвеевича на представление его интересов. А вот показания свидетелей – соседки и санитара скорой помощи. Они подтверждают, что вы не обеспечивали медицинский уход, использовали дешёвые препараты, не госпитализировали больного с гангреной и всячески препятствовали доступу врачей.
Она доставала листы один за другим – ровно, без суеты, как выкладывают карты на стол. Соседи на площадке затихли. Римма Львовна стояла за плечом Ольги и кивала, подтверждая каждое слово.
Алла молчала. Читала документы, переворачивала страницы. На лбу у неё выступила испарина. Потом она подняла взгляд и оглядела собравшихся – соседей, Римму Львовну, Ольгу.
– Это ничего не значит, – сказала она медленно. – Суд будет разбираться. А пока суд да дело, квартира моя. Договор действует. Я плачу взносы, я за коммуналку отвечаю. А ты, – она ткнула пальцем в Ольгу, – ответишь за клевету. Я встречный иск подам. И в клинику твою позвоню – расскажу, как ты клиентов обходишь.
– Звоните, – ответила Ольга. – Марья Степановна уже знает. И готова дать показания, что вы нанимали меня для кота, а не для деда. И что акты, заполненные чужим почерком с моей фамилией, хранятся у меня. Почерковедческая экспертиза подтвердит – я их не заполняла.
Алла побледнела. Шагнула назад, оперлась о дверной косяк. На площадке стояла густая тишина, только болонка Риммы Львовны тихо скулила, прижимаясь к хозяйке.
– Чего ты хочешь? – спросила Алла уже совсем другим голосом – глухим, без прежнего напора. – Денег? Я заплачу. Прямо сейчас. Наличными. Только отзовись.
– Я не хочу денег. Я хочу, чтобы Пётр Матвеевич жил в своей квартире и получал настоящий уход. Суд установит опеку. Назначит соцработника. А договор ренты с вами будет расторгнут.
– Ты его в дом престарелых загонишь, – прошипела Алла. – Ты этого добиваешься? Лишить старика родного угла, потому что тебе, видите ли, уход не понравился? Да он без меня пропадёт. Я ему еду привозила. Я с ним сидела. Я единственная, кто вообще о нём вспомнил, когда все родственники разбежались. А ты кто? Ты три месяца его знаешь. Ты ему не родня. Ты за деньги ходила.
В её словах была своя, кривая правда. Ольга чувствовала это – и всё равно стояла на своём. Потому что видела ногу Петра Матвеевича. Видела поддельные акты. Видела альбом с карандашными строчками.
– Я за деньги работала, – признала она тихо. – Но я ни разу не обманула. Ни разу не подделала бумагу. Ни разу не накормила больного кота дешёвым ядом и не мазала рану вазелином. А вы – да. И за это ответите.
Она достала из папки альбом. Раскрыла на последней странице и показала Алле запись: «Она не ухаживала. Она ждала, когда я умру».
– Это писал он сам. За день до больницы. Почерк его. Нотариус заверила.
Алла смотрела на альбом, и лицо её медленно менялось. Ольга ожидала крика, ругани, угроз. Но та лишь усмехнулась – устало, почти равнодушно.
– Ладно. Иди в суд, – сказала она и отступила в глубь прихожей. – Только не думай, что ты победила. Ты просто разрушила то, что работало. Плохо работало, но работало. А что будет теперь – никто не знает.
Она закрыла дверь. Замок щёлкнул. На лестничной клетке стало тихо.
Римма Львовна тронула Ольгу за плечо. Соседи молча расходились, пряча глаза. Кто-то, кажется, сочувствовал Алле – всё-таки родственница, всё-таки старалась по-своему. Кто-то шептался, что Ольга перегнула – могла бы договориться миром, не выносить сор на площадку.
Ольга спустилась во двор и села в машину к Михаилу. Тот молча завёл двигатель и вырулил со двора. Только на светофоре спросил:
– Ну что?
– Готово, – сказала Ольга и прижалась лбом к холодному стеклу.
Цена победы выяснилась через три дня. В понедельник утром Марья Степановна вызвала Ольгу в кабинет и молча протянула бумагу. Жалоба от Буровой Аллы Сергеевны. «Ветеринарный фельдшер Корнеева О. С. использовала выезды к клиенту для личных целей, входила в сговор с соседями, клеветала на заказчика услуг». Клиника не могла рисковать репутацией. Ольге предложили уволиться по собственному желанию.
К вечеру того же дня она сидела в своей студии на окраине и считала деньги. Сбережений не осталось. Работы – тоже. Впереди маячили месяцы судов и поиски нового места. А на коленях у неё, свернувшись клубком, лежал старый персидский кот Сеня – дед из больницы попросил забрать его, потому что Алла в квартиру больше не войдёт, а соцработник придёт нескоро.
Ольга чесала кота за ухом и думала о Петре Матвеевиче. О том, что его перевели в палату социальной помощи. О том, что суд только начался и решение неизвестно. О том, что старик потерял последнюю родственницу, пусть и такую, а она сама потеряла работу, покой и остатки наивной веры в людскую благодарность.
В телефоне пискнуло сообщение. Илья писал: «Судья запросил дополнительные документы. Будем работать».
Ольга отложила телефон и закрыла глаза. Кот мурлыкал, согревая колени.
А теперь вопрос тем, кто прочитал эту историю до конца. Могла ли Ольга поступить иначе – например, не лезть в чужую семью и не разрушать сделку, которая худо-бедно работала? Или она была права, когда вынесла сор на лестничную клетку и запустила судебный маховик, лишив старика последней опоры, а себя – профессии и сбережений?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Благодарю за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже: