Оксана сидела на кухне в половине десятого утра и смотрела в окно так, как смотрят люди, которым некуда торопиться. За стеклом плыл сентябрь — рыжий, пахнущий прелыми листьями и чужими жизнями. Соседские дети шли в школу с огромными букетами, мамаши семенили рядом в нарядных платьях, кто-то смеялся, кто-то одёргивал галстук на сыне.
Она налила себе чай с мелиссой — всегда с мелиссой, потому что Влад говорил, что от него в доме пахнет летом — и обхватила кружку двумя руками. Кружку с красными сердечками. Влад всегда пил только из неё. Смешно, правда? Здоровый мужик под метр восемьдесят, а требовал именно эту — маленькую, женскую, с нелепыми сердечками, которую она привезла с какой-то ярмарки ещё до свадьбы.
— Она заряженная, — говорил он серьёзно, с той лукавинкой в глазах, которую она так и не научилась разгадывать. — В ней любовь твоя растворена. Я чувствую.
Три года. Три года этой кружкой пользовалась теперь только она — но мыла ее сразу же,и аккуратно, ставила на то же место. Вдруг Влад вернётся и захочет выпить чаю.. Вдруг всё это просто ошибка, недоразумение, дурной, страшный сон, от которого рано или поздно просыпаются.
Она знала, что не проснется. Знала — и всё равно мыла кружку.
— Оксанааа! А Оксанааа!
Голос Веры Павловны вернул ее в реальность. Она узнала соседку ещё до того, как та вошла — так как та никогда не умела говорить тихо, считая это привилегией людей с нечистой совестью.
— Ой, Вера Павловна… я не ожидала вас увидеть— от неожиданности Оксана дёрнулась, расплескав чай на скатерть. Влад привёз эту скатерть из Белоруссии — льняную, с вышитыми колосьями.
— Впрочем, ничего другого, я от тебя Оксаночка и не ожидала, — Вера Павловна уже стояла в дверях кухни, упёрши руки в бока и разглядывая её с видом хирурга, которому не нравится то, что он видит. — Ты посмотри на кого стала похожа. Кожа да кости. Встряхнись, наконец! Влада нет, и больше не будет — даже я это поняла и осознала. А ты всё сидишь тут как мумия египетская.
Оксана хотела что-то ответить. Слова были — она их чувствовала, они толпились где-то в груди. Но горький ком застрял в горле, не давая вымолвить ни слова, зато вместо слов из её чёрных глаз градом полились слёзы — внезапно, как всегда, как будто кто-то просто открыл кран.
— Господи, ну что мне с тобой делать? — Вера Павловна с шумом выдвинула стул и села напротив, не снимая пальто. — Как что, так сразу в слёзы! Может, тебе к психологу сходить? Или хочешь — я тебе денег дам, съезди куда-нибудь. Ты давно в отпуске не была, может, сменишь обстановку, авось и полегчает.
— Нет, Вера Павловна, — Оксана вытерла щёки ладонью, — я никуда не поеду. Осень за окном, нужно окна помыть, шторы перестирать. Владу не нравились грязные окна…
— Что ты заладила — Влад, Влад! — соседка хлопнула ладонью по столу так, что кружка с сердечками подпрыгнула. — Отпусти ты его уже! Три года прошло! Пусть покоится с миром. Лучше о себе подумай. Ты ещё молодая.А ведь оглянуться не успеешь, как климакс наступит, а у тебя ни детей, ни плетей. В старости даже стакан воды некому будет подать. Молчи! Не возражай! У тебя ещё есть немного времени, так что дерзай!
Оксана смотрела на неё и думала: как объяснить человеку, что дело не во Владе — то есть, в нём, конечно, в нём, но и не только. Дело в том, что она разучилась хотеть. Не горевать разучилась — нет, горе у неё было живое, горячее, оно никуда не делось. Она разучилась хотеть чего-то для себя. Чашку кофе в кафе. Новое платье. Поездку к морю. Всё это казалось бессмысленным — как наряжать комнату, в которой никто не живёт.
— Вера Павловна, — сказала она тихо, — вы чай будете?
Соседка посмотрела на неё долгим взглядом — таким, каким смотрят на человека, которому уже не знаешь что говорить — и кивнула.
— Буду. И покрепче.
Вера Павловна ушла через час, оставив после себя запах духов «Красная Москва» и смутное чувство вины Оксана убрала чашки, протёрла стол и пошла в ванную.
Набор для бритья стоял на той же полке. Как и стоял три года назад. Крем для бритья давно засох, помазок пожелтел, но она не могла их выбросить. Каждый раз брала в руки, смотрела — и ставила обратно. Это было её личное сумасшествие, тихое и никому не причиняющее вреда.
Зазвонил телефон.
— Мам, ты как? — Это Витя, сын Влада от первого брака. Двадцать лет, живёт в Питере, звонит раз в неделю, всегда в одно и то же время — в воскресенье около одиннадцати. — Я вот тут думаю… может, я приеду к тебе на следующих выходных?
— Приедь, Витенька, — она сказала это быстрее, чем успела подумать. — Я борщ сварю.
— Борщ — это хорошо, — он помолчал. — Ты там как… держишься?
— Держусь,дорогой
— Слушай, мам… — он снова замолчал, и она почувствовала, что он хочет сказать что-то важное, что-то, что долго держал в себе. — Я тут нашёл кое-что, в папиных вещах. Когда разбирал его стол после… его смерти, там была тетрадь.
Оксана медленно опустилась на край ванны.
— Какая тетрадь?
— Обычная. В клеточку. Он там вел записи. . Скорее… записки. Мысли разные. И там есть страницы — о тебе. Отец писал про тебя и для тебя. Я не читал, — добавил Витя быстро. — Честно. Увидел твоё имя и сразу закрыл.
Оксана долго молчала.
— Привези, — сказала она наконец.
Витя приехал в пятницу вечером — раньше, чем обещал, с огромной сумкой и виноватым видом человека, который не знает, правильно ли он поступает.
— Вот, — он положил перед ней,на кухонный стол, обычную тетрадь в тёмно-синей обложке. — Я пойду пока… погуляю. Или телевизор посмотрю.А ты не торопись,читай спокойно.
— Витя...
— А?
—Спасибо тебе. Ты очень похож на отца. — Она сказала это впервые за три года. — Вот этим вот жестом — когда руки в карманы прячешь. Он так же делал.
Витя кашлянул, отвернулся к окну.
— Ну, я пойду... Телевизор посмотрю.
Она открыла тетрадь не сразу. Сначала просто держала её в руках — чувствовала тепло обложки, которого, конечно, никакого не было, это было её воображение, — потом налила себе чай. В кружку с сердечками.
Почерк у Влада был врачебный, угловатый, буквы наскакивали друг на друга, как будто мысль бежала быстрее, чем рука успевала записывать. Она умела его читать — за годы совместной жизни научилась, как учатся читать ноты или другой язык.
«17 марта. У нас произошла маленькая ссора. Оксана со мной не разговаривала, но сварила куриный суп. Я сказал, что не голоден, она молча поставила тарелку рядом и ушла. Когда пришла, то я уже весь суп съел. Она сделала вид, что не заметила. Она всегда так делает — не давит, не требует, просто ставит рядом и уходит. Не знаю, как она это умеет».
Оксана перевернула страницу. Руки не дрожали — она удивилась этому, ожидала, что будут дрожать.
«Купил ей сегодня шарф — синий, хотя она всегда говорила, что синий ей не идёт. Идёт. Ещё как идёт. Она надела, посмотрела в зеркало и сказала "ну ладно". Это её высшая похвала. Я знаю».
Витя заглянул в дверь около полуночи — она не слышала, как он подошёл.
— Мам, ты поела вообще?
— Не помню.
— Я сделал бутерброды. — Он поставил на стол тарелку. — Что там?
— Он… — она закрыла тетрадь, подержала секунду, открыла снова. — Он писал про обычное. Как мы жили. Суп, шарф, поездка за город. Ничего особенного.
— Это и есть особенное, — сказал Витя и сел рядом.
Они сидели молча, и это молчание было хорошим — тем редким видом тишины, которая не давит и не требует заполнения.
— Отец часто говорил про тебя...— сказал Витя вдруг.-- и давал мне наставления: «Ты женись так, чтобы потом не жалеть». Я спросил — как это понять. Он сказал: «Выбери человека, рядом с которым тебе не надо ничего объяснять».
Оксана посмотрела на него.
— Он так говорил?
— Угу. — Витя взял бутерброд, помял в руке, положил обратно. — Я тогда не очень понял. Сейчас понимаю.
На последних страницах тетради почерк стал мельче — Влад, видимо, экономил место, хотел ещё писать.
«Оксана боится, что я уйду раньше неё. Она не говорит об этом, но я вижу — когда я кашляю, она смотрит на меня особым взглядом. Я как-то сказал: не бойся, всё будет хорошо. На что ,получил ответ : я и не думала бояться. Мы оба знали, что это неправда. Это нормально — говорить друг другу красивую неправду иногда».
И дальше — страница, на которой сверху было написано её имя.
«Ксюша.
Если ты это читаешь, значит, я что-то не успел сказать вслух. Я вообще плохо говорю — ты знаешь. Думаю хорошо, говорю плохо. Всю жизнь так.
Хочу, чтобы ты знала: кружку можно выбросить. Набор для бритья — тоже. Вещи — это просто вещи, в них нет меня. Я в другом месте. Где именно — не знаю.
Я в том, как ты варишь борщ. В том, как ты читаешь — всегда подпираешь щёку кулаком. В том, как ты сердишься — три секунды, потом отходишь. В том, как ты прощаешь — молча, без объяснений, просто ставишь рядом тарелку с супом и уходишь.
Живи, пожалуйста. Это не просьба — это условие. У нас было соглашение — помнишь? Тот вечер на даче, мы поспорили о чём-то дурацком, а потом ты сказала: обещай, что если один из нас уйдёт, второй не будет хоронить себя заживо. Я обещал. Теперь твоя очередь.
Кружку можно оставить. Так и быть».
Оксана сидела долго — не плакала, просто сидела. Витя не уходил, молчал рядом, и это тоже было правильно.
— Знаешь что, — сказала она наконец, — давай завтра окна помоем. Вдвоём быстрее.
— Давай, — согласился он сразу, без вопросов.
— И шторы в стирку. Влад… — она остановилась, усмехнулась, — Влад не любил грязные окна. Значит, помоем. Не для него — для себя. Чтобы светло было.
Витя кивнул.
— А борщ?
— И борщ сварим. Куда без борща то.
Она поднялась, поставила кружку с сердечками в раковину — не выбросила, просто поставила в раковину, чтобы помыть — и первый раз за три года открыла окно на кухне настежь. Сентябрьский воздух ворвался в комнату — холодный, живой, пахнущий листьями и чем-то ещё, чему она не знала названия.
Может, это и было начало.