– Дорогие гости, а ну-ка встречаем наших молодожёнов – Антона и Викторию! Поздравляем!
Я сидела за праздничным столом, смотрела на этого человека с микрофоном и чувствовала, как горят щёки. Мою дочь зовут Вероника. Жениха – Артём. А тот, кому мы отдали половину суммы ещё три месяца назад, кого нам советовали как лучшего ведущего в городе, за весь вечер так и не сумел запомнить, как зовут молодых.
Но я слишком забегаю вперёд.
А началось всё зимой. Вероника прибежала ко мне поздно вечером, румяная с мороза, и прямо с порога выпалила, что Артём сделал ей предложение. Я даже чайник из рук выронила. Дочери двадцать шесть, парню её двадцать восемь, встречались они три года, и я этого дня, наверное, ждала не меньше самой Вероники.
Свадьбу решили играть в июне. И вот тут всё закрутилось.
Полгода мы готовились так, будто принимать собирались не семьдесят гостей, а половину города. Деньги откладывали давно, по копеечке. Ресторан искали два месяца – хороший, с залом, с нормальной кухней. За один вечер там выходило двести тысяч, и я считала каждый рубль. Платье шили на заказ, отдали восемьдесят тысяч, копили почти год.
Помню, как поехали мы с Вероникой на последнюю примерку. Она вышла из-за ширмы – и я будто онемела. Стоит передо мной не девочка уже, а невеста, настоящая, статная. Портниха хлопочет вокруг, подкалывает подол, а я отвернулась к окну и тихонько слёзы вытираю, чтобы дочь не заметила. Вероника подошла, обняла меня за плечи. «Ну мам, ты чего», – говорит, а у самой голос дрожит. И вот в ту минуту я себе ещё раз пообещала: всё будет идеально. Каждая мелочь. Она у меня такого дня заслужила.
Я сама по ночам не спала – списки гостей, меню, рассадка. Хотелось всё сделать как положено. Один раз ведь у дочери такое.
Скажу честно – вся эта свадьба была для меня ещё и про другое. На своей собственной, тридцать лет назад, я наплакалась. Тамада нам тогда достался скучный, вечер тянулся как остывший кисель, гости расходились по домам хмурые. И я себе тогда пообещала – у моей дочери всё будет иначе. Красиво, весело, по-человечески.
Поэтому к выбору ведущего я и подошла серьёзнее всего остального.
Тут как раз позвонила Галина, подруга моя давняя.
– Раиса, даже не думай ни о ком другом, – заявила она тоном, каким обычно объявляют о приезде народного артиста. – Тебе нужен Эдуард. Двадцать свадеб провёл, и хоть бы одна жалоба. Лучший в городе, я тебе говорю. К нему за полгода вперёд записываются.
Я обрадовалась так, что чуть не прослезилась. Хороший тамада – это же половина праздника. Уж это я знала точно, на своей шкуре проверено.
Встретиться с Эдуардом договорились в кафе, обсудить программу. Он опоздал на двадцать минут, но вошёл так, словно весь зал должен был дожидаться его одного. Малиновый пиджак, золотые часы на запястье, улыбка во всё лицо. Сел напротив нас с Вероникой, развернул потрёпанный блокнот и тут же принялся сыпать историями. Про свадьбы, про благодарных невест, про то, как однажды растормошил самого угрюмого свёкра во всей области.
– У вашей дочери будет лучший день в жизни, – пообещал он и хлопнул ладонью по столу так, что чашки звякнули. – Я работаю на совесть, Раиса Сергеевна. Меня люди годами помнят!
Говорил он, надо признать, складно. Достал телефон, принялся листать фотографии с прошлых свадеб – вот невеста в фате хохочет, вот гости в круг встали, вот он сам с микрофоном в центре зала, руки раскинул, как дирижёр. Вероника даже немного оттаяла, разглядывая снимки.
– А давайте я вам сюрприз для невесты придумаю, – подмигнул Эдуард, пряча телефон. – У меня на такое глаз намётан. Будет плакать от счастья, обещаю. Вы только скажите, под какую песню первый танец, а уж остальное – моя забота.
Вероника назвала ту самую мелодию, что играла у них на первом свидании. Эдуард важно кивнул, черкнул что-то в блокноте – мол, записал, не сомневайтесь. И тут же махнул официантке, чтобы принесла ещё кружку. Вторую уже за наш недолгий разговор. Цену свою он назвал не моргнув: пятьдесят тысяч, половину вперёд. Вероника слушала вежливо, кивала. А потом, когда Эдуард отлучился к стойке за добавкой, наклонилась ко мне и тихонько шепнула:
– Мам, а он точно нормальный? От него вроде пивом тянет. С утра ведь ещё.
Я отмахнулась. Ну заказал человек кружку пива в обеденный перерыв, лето, жара такая, что асфальт плавится. С кем не бывает? Зато какой опытный, какой бойкий, как языком чешет. Я была уверена – нам крупно повезло. Такого ещё попробуй поймай.
– А договор когда подпишем? – спросила я, когда он вернулся к столу.
Эдуард махнул рукой так, будто я сморозила несусветную глупость.
– Договор? Дорогая моя Раиса Сергеевна, да зачем нам эти бумажки? Мы же люди порядочные, по глазам видно. Аванс, рукопожатие – вот и весь наш договор. Я пятнадцать лет так работаю, и никто ещё не пожаловался.
Аванс он попросил тут же. Половину суммы. Двадцать пять тысяч из пятидесяти. Наличными, само собой.
Я отдала. А он черкнул на листке из блокнота пару строк – мол, такого-то числа предоплату получил, – вырвал страницу и протянул мне. Я даже толком не глянула, сунула в сумку. Поверила на слово. Кто же знал, что эта бумажка, нацарапанная за столиком в кафе, потом окажется единственным, что у меня вообще на руках останется.
Свадьбу назначили на двадцать первое июня. Я вычёркивала в календаре день за днём и даже не догадывалась, что лучший ведущий города готовит нам совсем не тот праздник, о котором мы с дочерью мечтали.
***
Утро двадцать первого июня выдалось солнечным, без единого облачка.
Вероника в платье была такой, что у меня дыхание перехватило. Стою, смотрю на неё – и не верю, что это моя девочка, которую я ещё вчера, кажется, за ручку в садик водила. Артём приехал бледный от волнения, путал слова, дважды ронял кольцо. Расписались, поздравления, лепестки роз. В ЗАГСе Вероника держала Артёма за руку так крепко, будто боялась, что он растает. Свидетели расписались, кольца блеснули, заиграл марш – и я ревела в три ручья, не стесняясь, как и положено матери невесты. Гости съезжались к ресторану нарядные, с цветами, с коробками подарков. Сватья моя в новом костюме, родня жениха при параде. Всё было правильно. Всё шло как надо.
А в ресторан Эдуард приехал за двадцать минут до начала банкета.
И вот тут у меня впервые ёкнуло.
Он выбрался из машины в том же малиновом пиджаке, но двигался уже как-то боком, придерживаясь рукой за дверцу. Подошёл ближе – и я почувствовала. Не пиво. На этот раз что-то покрепче, и запах был такой, что хоть отворачивайся.
– Эдуард, вы хорошо себя чувствуете? – осторожно спросила я.
– В полнейшем порядке, Раиса Сергеевна! – гаркнул он мне почти в самое лицо и игриво подмигнул. – Чего вы переживаете? Зря! Сейчас такой праздник закатим – внукам своим рассказывать будете!
Я хотела ему верить. Очень хотела. Наверное, поэтому и убедила сама себя, что показалось. Что человек просто принял немного для куражу, перед таким-то вечером. Ну с кем не бывает.
Поначалу всё было ещё терпимо. Эдуард встречал гостей у входа, балагурил, объявлял первые тосты. Шутки, правда, пошли какие-то сальные. Про тёщу с её пирогами, про первую брачную ночь, про то, что «жена в доме шея, а муж голова, куда шея захочет, туда голову и повернёт». Кто-то посмеивался, кто-то отводил глаза и принимался разглядывать салфетку. Моя сватья поджала губы.
А к третьему тосту он начал путаться в именах.
– Так выпьем же за жениха, за нашего, эээ, Антона! – провозгласил он, подняв бокал.
– За Артёма, – тихо поправила я, привстав со стула. – Жениха зовут Артём.
– За Артёма, конечно! – не моргнув глазом подхватил Эдуард. – Я ж так и сказал. Горько, дорогие!
Гости закричали «горько», молодые поцеловались, и я на минуту выдохнула. Может, пронесёт? Может, дальше пойдёт ровнее? Я ведь так хотела, чтобы пронесло.
Не пронесло.
А потом ко мне подошла сестра. Бледная, губы поджаты.
– Рая, – зашептала она мне на ухо, – я только что видела. Он там в коридоре, у гардероба, из фляжки пьёт. Достал из своей сумки и хлебает украдкой. Я мимо в уборную шла, а он стоит, запрокинулся.
Вот оно что. Значит, ему ещё и того было мало, что на столах налито. Он пришёл со своим. Заранее принёс, в кармане, во фляжке. Всё рассчитал. И что я могла сделать? Не выгонять же ведущего посреди торжества, при семидесяти гостях, на глазах у всей родни жениха.
А Эдуард тем временем взялся за гостей. Пожилого дядю Колю, брата мужа, человека тихого и непьющего, он принялся вытаскивать к микрофону – пристал, чтобы тот сказал тост, а когда дядя Коля застеснялся и замахал руками, ведущий захохотал на весь зал: «Да что вы как засватанный, дядя Коля, аль язык проглотили?» Старик побагровел, сел на место и до конца вечера больше глаз не поднимал. Мне было до того стыдно за гостя, которого мы сами на праздник позвали, что хоть сквозь землю провались.
Я стиснула зубы и решила терпеть. Авось дотянем до конца. Уговаривала себя: ну осталось-то всего ничего, перетерпим, не выгонять же. Тогда я ещё не знала, что самое страшное – впереди.
Чем дальше, тем хуже он держался на ногах. Малиновый пиджак уже расстёгнут, галстук набок, лоб блестит от пота. А ведь впереди была самая главная часть вечера. Первый танец дочери. И слова, которые мы с мужем для неё приготовили, даже репетировали, чтобы не сбиться от слёз. И вот именно там всё и посыпалось.
***
Первый танец Вероника с Артёмом готовили целый месяц.
Ходили к хореографу два раза в неделю, репетировали по вечерам в гостиной, отодвинув диван к стене. Выбрали особенную песню – ту самую, что играла в кафе на их первом свидании. Вероника так ждала этот танец. Мечтала о нём чуть ли не больше, чем о платье.
Эдуард объявил выход молодых и махнул рукой диджею. Заиграла музыка.
Не та.
Совершенно не та. Какой-то разухабистый шансон вместо их нежной мелодии. Вероника застыла посреди зала в своём белом платье, не понимая, что вообще происходит. Артём растерянно завертел головой.
– Музыку не ту поставили! – крикнула я диджею через весь зал. – Другую надо, у них своя песня!
Диджей засуетился, начал листать список на ноутбуке. А Эдуард только хохотнул в микрофон:
– Да какая разница, дорогие мои! Молодёжь, а ну танцуйте под что играет! Жизнь – она вообще не под ту музыку идёт, что мы с вами планируем!
И часть гостей засмеялась. Громко, от души. Вот это было самое обидное. Им и впрямь стало весело – казалось, что так и задумано, что ведущий просто заводной такой, рубаха-парень, душа компании. А моя дочь стояла посреди зала и кусала губы, лишь бы не разреветься у всех на виду.
Я не выдержала. Подошла, забрала у Эдуарда микрофон – он и не упирался, отдал, покачиваясь на каблуках, – и сама объявила нужную песню. Диджей наконец отыскал, заиграла их мелодия. Вероника с Артёмом всё-таки станцевали. Скомканно, сбивчиво, уже без той радости, но станцевали свой танец до конца.
Только вечер уже трещал по швам.
Программа разваливалась прямо на глазах. Конкурсы Эдуард забывал на середине – начинал один, а заканчивал почему-то совсем другим. Затеял было игру, где гостям полагалось отвечать на вопросы про молодых, вытащил к себе двух подружек невесты, раздал им листочки – а сам вопросы перепутал, спрашивает одно, на карточке написано другое. Девочки стоят, краснеют, не знают, куда деваться, гости не понимают, смеяться им или нет. Кое-как замяли, сели. Имена путал теперь чуть ли не через раз: то Антон, то Андрей, то вовсе какой-то Денис. Зять мой улыбался уже через силу, а сам сидел белее скатерти. Гости разделились надвое: одни ёрзали и переглядывались, другим хоть бы что – подливали себе да похохатывали над пьяными выходками ведущего.
А потом случилось то, после чего я уже просто не могла молчать.
Дошло до той части, где по программе молодым говорят тёплые слова и поздравления. Эдуард оперся обеими руками о стол, чтобы не качало, поднял микрофон и, осоловело уставившись куда-то в сторону окна, выдал на весь зал:
– Ну а теперь, дорогие гости, поднимем бокалы за нашу красавицу-невесту! За Светлану!
Зал замер. Стало так тихо, что слышно было, как на кухне звякнула посуда.
– За Веронику, – процедила я, медленно поднимаясь со стула. Голос у меня дрогнул на её имени.
Но он меня уже не слышал. Его понесло.
– Да хоть Светлана, хоть Вероника, какая разница-то, – он лениво махнул рукой и осклабился во весь рот. – Главное, чтоб свадьба не последняя оказалась! А то знаем мы таких невест: сегодня одна фата, через год другая, дело-то молодое!
И он захохотал. Один. В полной, мёртвой тишине.
Я перевела взгляд на дочь. Вероника сидела белая как мел, и по щекам у неё уже катились слёзы – крупные, она их даже не вытирала. Артём вскочил, обнял её за плечи. А она поднялась и почти выбежала из зала, прижимая ладони к лицу.
А Эдуард – он будто и не заметил ничего. Невеста в слезах вылетает из зала, гости застыли, мать жениха ладонью рот прикрыла – а он преспокойно отложил микрофон, придвинул к себе тарелку с салатом и принялся есть. Жуёт, причмокивает, словно ничего и не случилось, словно так и надо. Вот эта его сытая, довольная морда над тарелкой – её я, наверное, не забуду уже никогда.
И вот тут внутри меня будто оборвалась какая-то струна. Пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли. Всё. Хватит. Больше ни секунды я этого терпеть не собиралась.
***
Я поднялась из-за стола и пошла прямо к нему.
Забрала микрофон – теперь уже вырвала из рук, не спрашивая, – и повернулась к гостям. Семьдесят пар глаз смотрели на меня. Где-то скрипнул стул. Я набрала побольше воздуха.
– Дорогие гости, – начала я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё ходило ходуном. – Простите меня за то, что вам пришлось сейчас увидеть и услышать. Этот человек, – я кивнула в сторону Эдуарда, – пришёл на свадьбу моей дочери пьяным. Он принёс с собой бутылку и прикладывался к ней весь вечер. Он ни разу за всё торжество не назвал молодожёнов их настоящими именами. А только что он при всех вас оскорбил мою дочь в день её свадьбы.
В зале висела тишина. Я почувствовала, что меня слушают, и продолжила:
– Мы заплатили этому ведущему вперёд двадцать пять тысяч рублей. И должны были после праздника отдать ещё двадцать пять. Так вот, я говорю при всех. Вторую половину он не получит. Ни единой копейки. А тот аванс, что взял, пусть возвращает. Прямо сейчас.
Эдуард вытаращился на меня так, будто его только что разбудили посреди ночи. А потом лицо его перекосило.
– Это как – вернуть? – икнул он. – Какие назад? Я работал! Я весь вечер тут надрывался! Где это видано, чтоб у ведущего деньги обратно требовать?
– Надрывались? – переспросила я. – Вы людей насмешили, а не вечер вели. За что тут платить?
– А договор у вас имеется? – он вдруг прищурился и нехорошо, криво усмехнулся. – Нету у вас договора. Так что ничего вы мне, уважаемая, не сделаете. На словах работали, по-людски. Вот и доказывайте теперь, что я вам чего-то должен.
И вот тут он угодил в самое больное место. Договора у нас и впрямь не было. Он же сам от него отмахнулся ещё там, в кафе. Была одна только бумажка, от руки нацарапанная. Но он забыл одну вещь.
У меня было кое-что посильнее любого договора.
– Доказывать? – я медленно обвела рукой весь зал. – А вот они, мои доказательства. Семьдесят человек. Все они видели, в каком вы сюда явились виде. Все слышали, что вы тут несли и как невесту мою назвали. Хотите – подавайте в суд. Только люди вам там то же самое и скажут. А по-хорошему – верните аванс и уходите.
Муж дёрнул меня за рукав.
– Рая, – зашипел он мне на ухо, – ну что ты устроила, прекрати, люди же кругом, праздник как-никак, неудобно ведь.
– Праздник? – я обернулась к нему. – Виктор, ты на дочь свою посмотри. Какой это праздник?
По залу прошёл шум. Кто-то из гостей закивал, послышались голоса: «Правильно, Раиса! Гнать таких в шею!» Тётка Артёма громко поддакнула с дальнего конца. Сватья моя тоже кивала – мол, верно говоришь. А рядом, за соседними столами, зашептались – мол, ну зачем же при всех скандал-то поднимать, и так всё насмарку, а тут ещё хуже выходит, добивает женщина и без того испорченный вечер. Я видела эти лица. Зал будто раскололся пополам прямо у меня на глазах: одна половина смотрела на меня с одобрением, другая – с осуждением, кто-то и вовсе глаза в тарелку опустил, лишь бы не участвовать. И стало мне в ту секунду так одиноко посреди полного зала, как никогда в жизни.
Эдуард денег, само собой, не вернул. Сгрёб со стула свою сумку, буркнул себе под нос что-то про «неблагодарных» да «связался на свою голову», и, пошатываясь, побрёл к выходу. Малиновое пятно мелькнуло в дверном проёме – и пропало.
Стало тихо.
Я так и стояла посреди зала, с чужим микрофоном в руке, и чувствовала, как меня потихоньку отпускает. Руки ещё дрожали, но дышать вдруг стало легче, чем за весь этот вечер. Я сделала то, что должна была. По крайней мере, тогда мне так казалось.
Вечер мы кое-как доиграли своими силами. Диджей просто ставил музыку, а за ведущего пошёл мой племянник – парень бойкий, из студенческого театра, хоть имён не путал и за столом сидел трезвый. Вероника вернулась, умылась, попудрила нос, держалась молодцом. Мы даже потом смеялись все вместе – нервно, сквозь усталость, но смеялись. Артём не отходил от жены ни на шаг и всё повторял, что это всё равно лучший день в его жизни. Только я-то видела глаза своей дочери. Этот день она запомнит совсем не таким, каким мы его для неё придумали. И склеить тут уже ничего было нельзя.
Прошёл месяц.
Денег Эдуард так и не вернул, конечно же. Зато, как мне передали добрые люди, он теперь по всему городу рассказывает, какая я скандалистка. Устроила, дескать, цирк на собственной свадьбе дочери, опозорила при всех порядочного человека ни за что ни про что. В каких-то группах в интернете даже отзыв про меня накатал, не поленился. Прочитала я его – и руки затряслись. Выходит, я истеричка, которая нажралась на свадьбе и кинулась на бедного ведущего, а он, ангел, весь вечер из кожи вон лез. Ни слова про фляжку, ни слова про слёзы дочери. Всё с ног на голову вывернул. И ведь кто его не знает – поверит, людям свойственно верить тому, кто громче кричит.
Галина со мной с того дня почти не разговаривает. Обиделась насмерть. Это же она его сосватала, а я его при полном зале, выходит, на весь город ославила – вот и приняла всё на свой счёт. Двадцать свадеб без единой жалобы, как же. Я потом узнала – она его и в деле-то ни разу не видела. Так, краем уха где-то слышала, что хороший, и насоветовала.
Муж мой до сих пор уверен, что я перегнула палку. Что надо было разобраться после, тихо, без гостей и без микрофона. Мы с ним из-за этого потом не одну неделю спорили. «Ты же мать невесты, – говорит, – тебе бы слезу пустить да гостей дальше развлекать, а ты микрофон вырвала и при всех скандал устроила, теперь вся родня жениха только об этом и судачит». А я ему своё: «А смотреть, как над нашей дочерью при ста человеках измываются, по-твоему, лучше было?» Так и не сошлись. Он своё, я своё. Виктор у меня человек мягкий, ему лишь бы тихо да гладко, а я уж какая есть. А Вероника как-то вечером тихо обронила: «Мам, я знаю, ты за меня тогда заступилась. Только зачем при всех было? Теперь все только эту сцену и вспоминают, а не нашу с Артёмом свадьбу».
И вот сижу я теперь по вечерам и думаю. Может, и правда зря я тогда поднялась на весь зал с этим микрофоном. Может, надо было прикусить язык, дотерпеть до самого конца, а деньги уже потом из него вытрясать, без свидетелей.
А ведь дело-то, если честно, даже не в деньгах. Не в этих двадцати пяти тысячах. Бог бы с ними. Дело в том, что он растоптал день, который мы готовили целый год, в который вложили всё – и силы, и деньги, и душу. И простить ему эту его сытую морду над тарелкой я не могла. Не за рубли – за дочкины слёзы.
Знакомые, кому я потом рассказывала эту историю, разделились ровно пополам. Одни говорят: молодец, правильно, нечего такому платить, ещё и аванс мало вытрясла. Другие качают головой: не место это и не время, испортила память о свадьбе хуже самого тамады, надо было после, тихо. И я слушаю и тех, и других, и не знаю, кто из них прав.
А может, и нет. Может, по-другому я просто не могла.
Перегнула я тогда, при всех гостях? Или правильно сделала, что не отдала ни копейки человеку, который испортил моей единственной дочери свадьбу? А вы бы на моём месте – заплатили?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.