Я вышла из ванной с полотенцем на плечах и услышала, как хлопнула входная дверь. Марина, жена Дэна, уже стояла в дверях кухни с пакетом, в котором угадывался пирог – прозрачный бок упаковки, кажется, слоёное тесто с яблоками.
Из прихожей доносилось ворчание Дэна: он переобувался и жаловался на пробки по Киевскому шоссе. Договаривались на семь, на часах в коридоре было без пятнадцати восемь. Ничего удивительного: если Дэн в пятницу едет с работы через центр, раньше девяти можно не ждать, так что они ещё успели.
– Привет, проходите, – я махнула рукой, придерживая полотенце. – Я сейчас, только голову досушу.
– А чего ты мокрая? – спросила Марина, проходя на кухню. – Заболела, что ли? На улице дождь, ветер.
– Да нет, я просто голову помыла, – ответила я. – Парикмахер сказал, что новую стрижку первые две недели лучше укладывать на влажные волосы, вот и приноровилась. Утром некогда, а к вечеру как раз успеваю.
Костя – мой муж – уже раскладывал на столе тарелки. У нас было так: гости приходят – он накрывает, я занимаюсь горячим. Сегодня он немного задержался с сервировкой, и я заметила, что вилки лежат не слева, а справа. Решила пока не нервничать.
Марина поставила пирог на столешницу и обернулась ко мне.
– Ой, а я и не заметила сразу. Ты подстриглась? А ну покажись.
Я убрала полотенце с плеч и встала прямо в дверях кухни. Стрижка была короткая, почти под мальчика, хотя раньше волосы доходили до лопаток. Я долго не решалась, года два ходила и думала, а потом записалась к мастеру, которого посоветовала наша кадровичка – мы с ней вместе чай пьём в обед. Я заведую складом в торговой сети, там постоянный движ, весь день на ногах: документы, приёмка, отправка, персонал. Длинные волосы собирала в хвост и забывала о них до вечера, а вечером после душа они висели мокрыми прядями, пока я не начинала злиться и не подкалывала их первой попавшейся заколкой. Смысла в них не было. Я пошла и сделала.
– Ой, тебе очень идёт! – Марина даже руками всплеснула. – У тебя лицо открылось, шея длинная стала. Я бы тоже так хотела, но мне не пойдёт, у меня подбородок тяжёлый.
– Да ладно тебе, – усмехнулась я. – У тебя нормальный подбородок, не придумывай.
Только теперь из прихожей вошёл Дэн, стряхивая с куртки капли. Он у нас в компании по снабжению работает, мы вместе начинали кладовщиками семь лет назад, потом он в отдел закупок перешёл, а я так и осталась на складе, только уже начальником участка. Знакомы давно, без церемоний.
– Здорово, хозяюшка, – сказал он и замер. – О, ты постриглась. Класс. Тебе идёт.
– Спасибо.
Костя как раз закончил с тарелками и повернулся к нам. Я думала, он что-то скажет – он видел эту стрижку уже четыре дня и за это время не произнёс ни слова. Когда я в понедельник пришла из парикмахерской, он сидел в гостиной перед телевизором. Я встала перед ним, покрутилась. Он поднял глаза, помолчал и спросил: 'Ужинать будем?' Вот и весь разговор. Потом всю неделю молчание. Я не спрашивала, потому что уже знала: если Костя не хвалит – значит, ему не нравится. Или он не заметил. Хотя не заметить, когда жена отрезала сорок сантиметров волос, довольно сложно.
И вот сейчас, на кухне, при гостях, он наконец подал голос.
– Да уж, – сказал он, отодвигая стул. – Эксперимент так себе.
Я не сразу поняла, о чём он. Марина тоже замерла с открытым ртом. Дэн переводил взгляд с Кости на меня и обратно.
– В смысле? – спросила я. Мне просто нужно было, чтобы он повторил – может, ослышалась.
– Стрижка эта, – он кивнул на мою голову. – Неудачный эксперимент. Тебе с длинными лучше было. А это – ну, не знаю, как из армии вернулась.
Марина попыталась сгладить.
– Кость, ну что ты говоришь? Стильно же, современно.
– Стильно? – он усмехнулся. – По-моему, это не стильно, а безлико. Потеряла женственность.
Я стояла, опустив руки. Полотенце всё ещё висело у меня на плече. Я смотрела на Костю и думала о том, что четыре дня этот человек сидел рядом, ел суп, смотрел фильмы, засыпал в одной кровати – и молчал. А при Дэне и Марине вдруг заговорил.
Дэн кашлянул.
– Слушай, ну это дело вкуса. Мне вообще нравится, честно. У Маринки вечно одно и то же, я ей сто раз говорил: давай поэкспериментируй. Нет, ни в какую.
Марина закатила глаза.
– Потому что ты потом первый скажешь: 'ой, а что это у тебя на голове?'
Они засмеялись. Костя засмеялся вместе с ними. Я не смеялась.
Я развернулась и пошла в ванную – досушивать голову. Включила фен, направила тёплый воздух на виски и затылок, смотрела на себя в зеркало. Мне нравилось. Честно, очень нравилось. Впервые за долгое время я смотрелась в зеркало не для того, чтобы проверить, всё ли в порядке, а просто так. Мне сорок два года, я таскаю на складе коробки, разбираюсь с приёмкой и браком, заполняю накладные, у меня в подчинении девять человек, трое из которых старше меня, и я научилась разговаривать с ними так, чтобы не срываться и не унижать. У меня двое детей – сыну девятнадцать, учится в другом городе на втором курсе политеха, дочери четырнадцать, она сейчас у моей мамы на выходные. Я тащу на себе дом, кредит за машину, ремонт в ванной, который мы начали в прошлом году и никак не закончим, потому что у Кости нет времени, а у меня нет денег на бригаду. Я засыпаю в половине двенадцатого и встаю без пятнадцати шесть. И я решила, что хочу короткую стрижку. Просто потому что хочу. Потому что мне так удобно. Потому что красиво.
В ванную зашла Марина.
– Ты как? – спросила она вполголоса.
– Нормально. – Я выключила фен. – Идите за стол, я сейчас.
– Слушай, ну он не со зла, – Марина замялась. – Кость просто не подумал, как это звучит.
– Конечно, – сказала я.
Мы прошли на кухню. На столе уже стояла запечённая курица с картошкой, тот самый яблочный пирог, банка маринованных огурцов, которые я закрывала ещё летом, хлеб, маслёнка с маслом. Дэн потянулся за куриным крылышком.
– У меня вообще такое было, – начал он с набитым ртом, – когда я усы сбрил. Маринка два дня со мной не разговаривала.
– Потому что ты выглядел как наш участковый, – фыркнула Марина. – У нас участковый с такой же физиономией, как у тебя, только без усов. Я пугалась.
– Ну вот, – Дэн развёл руками. – А я хотел перемен. И что, имею право или где?
– Ты мужик, – сказал Костя. – Тебе усы без разницы. А женщине волосы – это совсем другое.
Я взяла ложку и положила себе картошку.
– И что же другое? – спросила я.
– Ну, женщина – это украшение, – сказал Костя. – Причёска, платье, всё такое. Это важно.
– Для кого важно?
– Для всех. Для мужа, для окружающих. Ты же не просто так ходишь, ты производишь впечатление.
Я прожевала кусок курицы. Вкус был обычный, я даже не заметила, хорошо ли просолила. Мысли шли вразнобой.
– А если я не хочу производить впечатление? – спросила я. – Если я хочу, чтобы голова не чесалась под каской на складе?
Костя отложил вилку. Он преподаватель в техникуме, ведёт пары по промышленной автоматике. Студенты у него сложные, родители ещё сложнее, завкафедрой вечно чем-то недоволен. Он приходит домой уставший, и я это понимаю. Но сейчас он не выглядел уставшим. Он выглядел раздражённым.
– При чём здесь склад? Мы не на складе. Мы дома, у нас гости. Ты спрашиваешь – я отвечаю. Мне не нравится твоя стрижка. Я муж, я имею право на своё мнение. Или уже нет?
– Ты имеешь полное право на мнение, – сказала я. – Но четыре дня молчать, а потом при гостях называть мой выбор 'неудачным экспериментом' – это немного другое. Тебе не кажется?
Костя посмотрел на меня. Потом на Дэна и Марину. Те сидели тихо, как мыши. Марина ковыряла огурец вилкой.
– Я думал, тебе всё равно, – сказал он. – Ты не спрашивала.
– Я в понедельник встала перед тобой и ждала хоть какой-то реакции. Ты спросил про ужин.
– Ну и что? Я думал, ты сама знаешь, что тебе идёт. Зачем мне говорить очевидные вещи?
– Очевидные – это какие?
– Что длинные волосы тебе лучше.
Я отодвинула тарелку. Есть расхотелось.
– Знаешь, Кость, – сказала я, и голос у меня был спокойный, хотя внутри всё клокотало, – ты уже четвёртый год ходишь с этой бородкой, которую я терпеть не могу. Я тебе хоть раз об этом сказала?
Он дёрнулся.
– При чём здесь моя борода?
– При том, что она тебе не идёт. Она жидкая. У тебя волос на подбородке штук тридцать, и ты их три месяца отращивал. Ты похож на подростка, который пытается купить пиво по поддельному паспорту.
Дэн прыснул.
Костя покраснел. Я видела, как у него заходили желваки. Ему тридцать девять, и он очень трепетно относится к своей внешности. Не в том смысле, что ухаживает за собой – он просто одевается в одно и то же, стрижётся раз в полгода в парикмахерской у вокзала, потому что 'там дешевле', – но любое замечание о его внешнем виде воспринимает как личное оскорбление. Год назад я попросила его надеть другую рубашку на родительское собрание – он не разговаривал со мной до вечера. Это была чистая правда: он не терпит критики. Вообще. Никакой.
– Ты сейчас серьёзно? – спросил он.
– Абсолютно. Ты спросил – я ответила. По-моему, честно.
– Моя борода – это моё дело.
– А моя стрижка – моё.
Возникла пауза. Марина смотрела в тарелку, Дэн изучал узор на скатерти. За окном шумел дождь, капли барабанили по отливу.
Костя встал и вышел из кухни. Я услышала, как он прошёл в гостиную и сел в кресло. Звука телевизора не последовало – значит, просто сидел и смотрел в стену.
– Я, наверное, пойду, – тихо сказала Марина. – Простите, неловко получилось.
– Не уходите, – сказала я. – Чай будем пить.
– Да нет, мы правда пойдём, – Дэн поднялся. – Завтра с утра к родителям ехать, мать просила помочь с теплицей. Спасибо за ужин, всё очень вкусно.
Я не стала их удерживать. Мы попрощались в прихожей, Марина обняла меня и шепнула: 'Ты держись'. Я кивнула.
Когда дверь за ними закрылась, я убрала со стола. Сложила тарелки в посудомойку, протёрла столешницу влажной тряпкой, убрала масло в холодильник. Огуречный рассол в банке ещё оставался, я закрутила крышку потуже. Потом налила воды в чайник, нажала кнопку. Чайник загудел. Я стояла и ждала, пока он закипит.
Костя вошёл на кухню, когда я заваривала чай в большой керамической кружке.
– Ты зачем это сделала? – спросил он. Голос был тихий.
– Что именно?
– Про бороду. При них.
– А ты зачем про стрижку при них сказал?
– Я высказал своё мнение.
– Я тоже.
Он стоял у холодильника, прислонившись плечом. Лицо у него было усталое, под глазами залегли тени. Я знала, что у него тяжёлая неделя – аккредитация специальности, проверка программ, бесконечные бумаги. Я знала, что он устал. Но я тоже устала.
– Мне было обидно, – сказал он вдруг.
Я поставила кружку на стол.
– Мне тоже было обидно. Четыре дня обидно. А сегодня – особенно.
– Ты же знаешь, я не хотел тебя задеть.
– Тогда зачем ты это сказал?
Он задумался. Я видела, что он правда пытается понять. Это была одна из тех редких минут, когда Костя переставал защищаться и начинал думать. Такое случалось нечасто, но я ценила эти моменты.
– Наверное, хотел, чтобы согласились, – сказал он наконец. – Чтобы Дэн сказал: 'Да, Костян, ты прав, что-то она переборщила'. И Марина. Чтобы не я один так думал.
– А почему тебе важно, чтобы они согласились? Ты же сам говоришь: это твоё мнение.
– Потому что если они согласны, значит, я не придираюсь. Значит, это объективно.
Я взяла кружку, сделала глоток. Чай был горячий, почти обжигал язык, но я не стала разбавлять холодной водой.
– То есть тебе нужны свидетели, которые подтвердят, что ты прав, а я нет. Так?
Он молчал.
– Кость, я не против критики. Если тебе что-то не нравится, скажи. Но скажи дома. Скажи, когда мы вдвоём. Я послушаю. Может быть, соглашусь, может, нет. Но публично объявлять мой выбор 'неудачным экспериментом' – это не критика. Это унижение.
– Я не хотел тебя унизить.
– А что ты хотел?
– Не знаю. – Он опустил голову. – Правда не знаю. Просто сказал. Глупость сказал.
Я отпила ещё чаю. Молчание затянулось. Холодильник мерно гудел, под потолком горела лампа, которую Костя в прошлом году сам поменял, когда старая перегорела.
– Я больше не буду ничего говорить про твою стрижку, – произнёс он. – Обещаю.
– Это не выход, – ответила я. – Дело не в том, чтобы ты замолчал. Дело в том, как ты говоришь и где.
– Я понял.
Я не была уверена, что он понял. Но я решила, что сегодня хватит. Час был поздний, почти одиннадцать. Мы оба встали рано утром, нам обоим надо было выспаться перед выходными, в которые Костя собирался доделывать отчёт, а я – ехать к маме за дочерью и заодно завезти продукты.
Мы легли спать молча. Он выключил свет со своей стороны. Я лежала в темноте, смотрела в потолок и думала о том, что проблема глубже, чем одна стрижка и одна борода. Он искренне считал себя вправе публично оценивать мою внешность и думал, что это нормально. Что жена – продолжение его статуса, его вкуса, его представлений о том, что красиво, а что нет. И что её тело – общее. Как квартира. Как машина. Как дача, купленная в складчину.
А я с этим не согласна.
Следующая неделя прошла спокойно. Я ходила на работу, разбиралась с очередной партией бракованного товара, которую прислали вместо заказанного, писала служебные записки, проводила инвентаризацию. Дочь вернулась от моей мамы, привезла тетрадку с контрольной по физике, за которую получила четыре. Сын позвонил во вторник вечером, сказал, что сдал курсовую и ищет подработку на лето. Всё шло своим чередом.
Костя вёл себя тихо. Никаких комментариев. Пару раз я ловила его взгляд на моих волосах, но он тут же отворачивался. Я не форсировала.
В четверг вечером к нам зашла соседка с третьего этажа – тётя Люба, пенсионерка, бывшая учительница начальных классов. Мы с ней иногда перекидывались парой слов у подъезда, а тут она зашла спросить, не знаем ли мы, когда обещают починить лифт. Лифт не работал уже третий день, и ей на четвёртый этаж подниматься было тяжело.
– Проходите, – сказала я. – Чаю хотите?
– Да я на минутку.
– Садитесь, садитесь, я как раз заварила свежий.
Она присела на край табуретки, оглядела кухню. Костя был в гостиной, слышно было, как он переключает каналы.
– Ой, ты подстриглась? – тётя Люба прищурилась. – Хорошо как. Я в молодости тоже коротко носила, удобно ведь, правда?
– Очень удобно, – улыбнулась я.
Из гостиной донёсся какой-то неопределённый звук – не то кашель, не то хмыканье. Я сделала вид, что не услышала.
– А Костя что говорит? – спросила тётя Люба. – Ему нравится?
Я поставила перед ней чашку с чаем, подвинула вазочку с сушками.
– Косте не очень, – сказала я. – Но он уже привыкает.
– Ничего, привыкнет, – тётя Люба закивала. – Мужчины, они всегда долго привыкают. Мой муж, бывало, месяцами дулся, если я что-то меняла. А потом – ничего, даже хвалил.
Она отпила чаю и стала рассказывать про лифт, про то, что управляющая компания опять что-то мутит с тарифами, про свою внучку, которая собирается поступать в медицинский. Я слушала, кивала, подливала чай. Обычный разговор с соседкой, ничего особенного. Но одна фраза застряла у меня в голове: 'Месяцами дулся, если я что-то меняла'.
Значит, это норма? Значит, женщина меняет причёску – муж имеет право дуться, критиковать, обсуждать с гостями, выносить вердикт? Почему? С каких пор волосы на моей голове стали предметом коллективного обсуждения?
Прошло ещё две недели. Всё это время я думала. Не специально, не так, чтобы сесть и обдумывать, – мысли приходили сами, пока я ехала в автобусе на работу, пока перебирала накладные, пока чистила картошку к ужину. Думала о том, сколько ещё вещей в нашей жизни Костя считает 'общими', а я – нет. Моя одежда. Моя работа. Мои подруги. Мои привычки. Моё время. Мои деньги. Мы жили в квартире, купленной в ипотеку, оформленной на меня, потому что у меня стабильный доход и белая зарплата. Платили пополам. Машину брали в кредит на него. Всё было поделено честно, по документам. Но в быту – в том, как мы разговаривали, как принимали решения, как спорили, – существовал перекос. Его мнение о моей внешности было весомее моего собственного. Его комфорт – важнее. Его право высказаться – незыблемым.
А моё – нет.
И однажды в пятницу, в обеденный перерыв, я вышла из здания склада и пошла в парикмахерскую. В ту же самую. Записалась заранее по телефону.
Мастер, молодой парень лет двадцати пяти с татуировками на запястьях, удивился:
– Вы же недавно стриглись? Ещё и месяца не прошло.
– Я хочу покраситься, – сказала я. – В пепельный. Полностью.
– Ого. А у вас свой цвет хороший.
– Я знаю. Но я хочу пепельный.
Он пожал плечами и принялся за работу. Я сидела перед зеркалом, смотрела, как пряди становятся светлыми, почти серебристыми. В салоне пахло краской и кондиционером для волос. Тихо играла какая-то нейтральная музыка. Я чувствовала спокойствие. Не вызов, не желание что-то доказать – просто спокойствие. Я делала то, что хочу, и мне не нужно было ничьё разрешение.
Домой я вернулась около семи вечера. Костя уже был дома – у него по пятницам короткий день, только три пары. Он сидел на кухне перед ноутбуком и что-то печатал.
– Привет, – сказала я, ставя сумку на стул.
– Привет. – Он поднял глаза, и я увидела, как он заметил. Заметил сразу, мгновенно, без паузы. Брови поползли вверх.
– Ты... покрасилась?
– Да.
Он смотрел на меня. Молчал. Лицо его менялось – я видела, как в нём борются разные реакции. Удивление. Растерянность. Что-то ещё, похожее на обиду. Я стояла и ждала. Мне было интересно, что он скажет.
– А почему ты не сказала, что собираешься? – спросил он наконец.
– А зачем?
– Ну... – он запнулся. – Мы же семья. Можно было обсудить.
– Обсудить, какой цвет мне идёт больше?
– Нет, просто... как-то странно. Пришла – и всё. Без предупреждения.
Я сняла куртку, повесила на крючок в прихожей, вернулась на кухню. Села напротив него.
– Кость, скажи честно: если бы ты решил побриться наголо, ты бы со мной обсуждал?
– Я не стал бы бриться наголо.
– А если бы захотел? Ты бы пришёл ко мне и спросил: 'Дорогая, как ты считаешь, стоит мне брить голову или нет?'
Он задумался. Потом честно сказал:
– Нет. Я бы просто пошёл и побрился.
– Вот именно.
– Но это другое.
– Почему?
– Потому что это я. Я мужик. Мне можно.
– А мне – нет?
Он вздохнул. Закрыл ноутбук. Потёр глаза ладонями.
– Слушай, я не знаю, как это объяснить. Просто когда ты меняешься так резко – без меня, не спрашивая, – мне кажется, что ты меня отодвигаешь. Как будто моё мнение не важно.
– А оно важно?
– Конечно.
– Тогда почему ты не высказал его дома, когда я пришла после первой стрижки? Почему ты дождался гостей и только тогда озвучил? Да ещё в такой форме?
Он сидел, опустив плечи. Я видела, что ему трудно. Видела, что он не злится, не защищается – он правда пытается понять. И в этот момент я почувствовала к нему что-то тёплое. Несмотря ни на что.
– Я свалял дурака, – сказал он. – Просто свалял дурака. Я не подумал.
– Вот именно. Ты не подумал. И я не хочу больше быть в ситуации, когда твоя непродуманная фраза при гостях превращается в публичную оценку моей внешности. Я не картина на стене. Не элемент декора.
– Я знаю. Я понял.
Он встал, подошёл ко мне. Встал рядом, прислонился бедром к столешнице. Посмотрел на мои волосы – внимательно, без насмешки.
– Цвет классный, – сказал он. – Серьёзно. Очень современно.
– Спасибо.
– А та стрижка, с которой ты пришла в прошлый раз... я привык. Она тебе идёт. Я просто не сразу оценил.
Я улыбнулась. Не потому, что ждала его одобрения. Просто было приятно, что он наконец-то сказал это искренне, без оглядки на чужое мнение.
– Знаешь, что я поняла за этот месяц? – спросила я.
– Что?
– Что моя стрижка, которую ты не видел до свадьбы, не становится общей собственностью после. Моё тело – это моё тело. Мои волосы. Мои решения. Ты можешь иметь своё мнение, но форму и место для этого мнения придётся выбирать аккуратно.
Он кивнул.
– Справедливо.
В субботу мы поехали за продуктами в супермаркет за городом – там дешевле мясо и всегда хорошая рыба. Я сидела в машине, смотрела в окно на пролетающие мимо панельные девятиэтажки, на рекламные щиты, на серое ноябрьское небо. Думала о том, что мы прожили вместе пятнадцать лет, и за эти годы многое накопилось: невысказанные обиды, мелкие уколы, шутки, от которых было не смешно, вздохи, пожатия плечами, молчание. И стрижка – просто стрижка – вдруг вытащила всё это на свет. Не потому что она была такой уж важной, а потому что стала той точкой, в которой всё сошлось.
Мы вышли из машины на парковке. Костя взял тележку, я – список. Покатили вдоль стеллажей. Крупы, макароны, масло, стиральный порошок, яйца, молоко, замороженные овощи, хлеб, туалетная бумага. Всё как обычно. В отделе бытовой химии я остановилась перед полкой с красками для волос.
– Смотри, – я показала на упаковку с оттенком 'карамельный блонд'. – Как думаешь, мне пойдёт?
Костя посмотрел на коробочку, потом на меня.
– Ты серьёзно?
– А что? Вдруг захочу ещё раз перекраситься.
Он помолчал. Потом сказал:
– Я вообще-то за равноправие. Если тебе идёт – красься. Только учти, что после пепельного этот оттенок может лечь неровно. Надо сначала смывку делать.
Я засмеялась. Он улыбнулся в ответ.
Мы купили краску. Просто положили в тележку, и всё. Я не знала, покрашусь ли я ей или она так и пролежит в шкафчике до весны. Но важен был сам факт. Важно было то, что мы наконец-то заговорили о простых вещах без оглядки на то, кто что подумает.
Вечером я мыла посуду, а Костя сидел за столом и проверял курсовые. Из крана текла горячая вода, пар поднимался к потолку. Я повернулась к нему.
– Слушай, а бороду ты так и не сбрил.
– А я передумал, – сказал он, не поднимая глаз от тетради. – Я к ней привык. Она мне нравится.
– Но она жидкая, – напомнила я.
– Зато моя.
Я выключила воду и вытерла руки полотенцем. Подошла к нему, потрепала по плечу.
– Ладно. Живи со своей бородой. Но учти: когда начнёшь сбривать – без предупреждения. Чтобы я тоже могла сказать своё веское слово.
– Договорились, – он поднял голову и посмотрел на меня. – Но учти: я могу и не сбривать. Лет до шестидесяти.
– Тогда я к шестидесяти перекрашусь в фиолетовый.
– Идёт.
Я села напротив и взяла журнал, который дала почитать всё та же тётя Люба. Журнал был кулинарный, с рецептами запеканок и супов. Я листала страницы, смотрела на фотографии еды и думала: вот так и живём. Кто-то из нас красится в пепельный, кто-то отращивает бороду, кто-то печёт яблочные пироги и обсуждает лифты. И у каждого есть своя территория. Свои границы. Своё 'моё'. И уважать их – не значит молчать. Уважать – значит выбирать правильные слова, правильное время и правильное место.
И ещё – помнить, что человек, с которым ты живёшь пятнадцать лет, не становится твоей собственностью. Ни его тело, ни его волосы, ни его вкусы. Он всегда отдельный. Всегда другой. И это, наверное, единственное, из-за чего всё ещё держится наш брак, а не превращается в инструкцию.
Я перевернула страницу. За окном снова начинался дождь. Костя дописал комментарий к чьей-то курсовой, закрыл ноутбук и потянулся.
– Чай будешь? – спросил он.
– Буду.
Он встал, налил воду в чайник, нажал кнопку. Чайник загудел. Мы ждали, когда он закипит. Я погладила свои пепельные волосы кончиками пальцев. Мне нравилось.