Я отодвинула тарелку с недоеденным салатом и сказала ровно то, что думала уже года три:
– Я не могу оплачивать ваши мечты. У меня свои потребности.
За столом замолчали. Слышно стало, как на плите булькает в кастрюле и гудит вытяжка. Племянник замер с телефоном в руке. Катина свекровь застыла, не донеся вилку. Брат Паша уставился в скатерть.
Катя поправила салфетку на коленях и сказала в воздух:
– Ну да, ну да. Свои потребности. А у нас, выходит, чужие.
Я не ответила. Допила чай, сказала спасибо за ужин и вышла в коридор. Никто не пошёл провожать.
Это было в прошлую субботу. А началось всё сильно раньше.
Я работаю на себя. Самозанятая. Шью шторы на заказ. Никакого салона с диванчиками – просто моя квартира, промышленная машинка в комнате, раскроечный стол у окна и рулоны ткани у стены. Заказы то идут одна за другой, то пусто.
Перед Новым годом могу сидеть до двух ночи каждый день, а в феврале – два заказа за весь месяц. Доход плавающий. Один раз вышло девяносто тысяч за декабрь, и Катя этот декабрь запомнила. А то, что в марте я получила двадцать шесть, – прошло мимо неё.
Катя – жена моего брата Паши. Познакомились они лет девять назад, поженились, родили двоих мальчишек. Паша работает в транспортной компании, занимается междугородними перевозками, зарплата ровная, но не огромная. Катя сидит с младшим, ему пять, старшему семь с половиной. Живут в трёшке, которую помогла купить Катина мама – продала дачу и добавила недостающее к ипотеке. Пашина часть платежа – из его зарплаты. Катиной части пока нет, потому что она не работает, но это никого в их семье не беспокоит, кроме, кажется, самой Кати, которая эту тему не трогает.
Я прихожу к ним где-то раз в месяц – на семейный ужин. Традиция осталась от мамы: собираться всем вместе. Мамы нет уже шесть лет, а привычка жива. Паша запекает мясо, Катя делает салаты. Я приношу что-нибудь к чаю – зефир в коробке, вафельный торт или нарезное пирожное. Иногда покупаю мальчишкам подарки. Не из обязаловки, я их правда люблю.
Но последние года два каждая такая встреча превращалась в негласный экзамен: что я принесла и сколько это стоило.
Первый случай вышел, когда младшему исполнялось три года. Я подарила набор деревянной железной дороги – рельсы, паровозик с магнитом, мост. Хороший набор. Стоил около трёх тысяч. Катя посмотрела на коробку, перевернула, нашла ценник – я его случайно не содрала – и сказала:
– Оль, ты же на себя работаешь. Могла бы и побольше потратиться на племянника.
Я тогда засмеялась:
– Да какая работа, Кать. Машинка швейная да я.
– Ну не скромничай, – она головой покачала. – Люди говорят, у тебя заказов полно.
Какие люди? Что говорят? Я не стала выяснять.
Дальше больше. На Новый год я принесла старшему радиоуправляемый вертолёт. Не самый дешёвый, но и не профессиональный. Катя посмотрела и за столом, при Паше, при своей маме, при мне сказала:
– Вот умеешь ты, Оль, выбрать. Сразу видно – человек при деньгах. А говоришь, доход нестабильный.
Это был не комплимент.
Паша молчал. Он вообще в такие моменты всегда молчит. Не потому что согласен – я знаю брата, он просто не выносит конфликтов. Промолчит, а потом, когда мы вдвоём на кухне, скажет что-то нейтральное: 'Ты не обижайся на Катю, она устаёт с детьми'. Я и не обижалась. Старалась, во всяком случае.
Но громче всего вышло летом, когда мы жарили шашлыки на даче у Катиной мамы. Небольшой участок за городом, доставшийся по наследству. Я помогла накрыть на стол, привезла с собой контейнер домашнего печенья и бутылку сока. Катя сидела напротив, обмахивалась картонкой и рассказывала своей маме, какая у неё золовка богатая.
– У Ольги фирмы нет, но заказы идут, – говорила она, не понижая голоса. – И цены такие выставляет – за один комплект штор люди по тридцать тысяч платят.
Я чуть соком не поперхнулась. Тридцать тысяч за комплект? Да, бывает. Если сложный пошив, дорогая ткань, ламбрекены, подкладка, ручная сборка. Но из этих тридцати у меня на ткань и фурнитуру уходит тысяч пятнадцать-восемнадцать, потом налог, потом электричество, потом износ машинки. Чистыми хорошо если десять-двенадцать. И такие заказы не каждый день. А бывает, что месяцами шью недорогую тюль по пятьсот рублей за метр, и хорошо, если за неделю заработаю четыре тысячи.
Я попыталась объяснить. Но Катя уже переключилась: что своим надо помогать.
– Мы же родные люди, – сказала она, накладывая мне оливье. – У кого-то есть возможность, у кого-то нет. Ты вон одна живёшь, детей у тебя нет. Куда тебе столько денег? А у нас мальчишки растут.
Я опять промолчала. Потому что если бы я открыла рот, я бы сказала то, что не говорят за праздничным столом.
Что отсутствие детей – не повод считать мои потребности несуществующими. Что 'живу одна' не означает 'без расходов'.
Что квартира в ипотеке. Что швейная машинка, которой я зарабатываю, стоила двести сорок тысяч, и я брала на неё кредит, который закрыла только в прошлом году.
Что зимой я плачу за коммуналку почти девять тысяч, потому что квартира угловая и её надо топить. Что услуги стоматолога в марте обошлись в тридцать шесть тысяч, и я гасила их частями три месяца.
Но я молчала.
Катя поняла моё молчание по-своему: богатая родственница жадничает.
Добило меня за две недели до того самого субботнего ужина. Мы гуляли с Пашей и мальчишками в городском парке. Солнечный день, катались на каруселях, ели сахарную вату. Старший потянул меня к ларьку с игрушками – там продавали здоровенный квадрокоптер за семь с чем-то тысяч. Я даже цену не запомнила. Племянник встал и начал: 'Тётя Оль, купи, ну купи, ты же можешь, у тебя же деньги есть'. И смотрит ясными глазами, уверенный, что тётя сейчас полезет в сумку и всё решит.
Я присела на корточки:
– Дорогой мой, я не могу купить тебе квадрокоптер просто так. Это слишком дорого.
Он насупился:
– Мама говорит, ты богатая. Просто жадничаешь.
Слово в слово.
Я выпрямилась. Паша стоял рядом. Слышал. И отвёл глаза.
Я ничего не сказала ни Паше, ни ребёнку. Развернулась и пошла дальше по аллее. Не то чтобы я обиделась – я разозлилась. Не на мальчика. На взрослых, которые засунули ему в голову эту фразу.
С того дня я мысленно проговаривала, что хочу сказать Кате. Без скандала. По факту.
Что мои деньги – это не общий семейный бюджет. Что я не против помогать, но у помощи есть границы. Что её дети – это её дети, и обеспечивать их игрушками, одеждой, кружками и будущим образованием должны они с Пашей.
А я тётя. И я имею право дарить то, что считаю нужным, а не то, что от меня требуют.
Дома, перед зеркалом, эти речи звучали хорошо. А в реальности я опять ехала к ним в гости с коробкой зефира и сомнением: стоит ли портить вечер.
Вечер испортился сам.
Началось с того, что младший залез в мой телефон и начал листать фотографии моих работ. Увидел шторы из плотного итальянского хлопка с тяжёлыми складками – я снимала для портфолио – и спросил:
– Тёть Оль, а это дорого?
– Это заказ, – говорю. – Для клиента.
– А сколько стоит?
Я забрала телефон:
– Это не важно.
Катя тут же встрепенулась:
– А почему секрет? Между своими-то. Неужели мы не имеем права знать?
– Это рабочий заказ, Кать.
Она усмехнулась:
– Рабочий. Оль, ты портниха, а не гендиректор. Чего уж там.
Я пропустила мимо ушей. Села за стол. Паша принёс запечённую курицу. Разговор потёк про школу старшего, про цены на подготовительные курсы, про то, что хорошо бы записать его в бассейн, но абонемент дорогой. Катя заговорила громче:
– Вот некоторые родственники могли бы и помочь. Им-то что, у них лишние деньги лежат без дела.
Катина свекровь, молчаливая женщина лет шестидесяти, покосилась на меня. Я спокойно ела картошку.
– Ты что молчишь, Оль? – Катя обратилась прямо ко мне.
– А что я должна сказать?
– Ну, например: 'Катя, дорогая моя невестка, конечно, я оплачу бассейн для любимого племянника'. Тысяч пять в месяц – разве это деньги для тебя?
Я положила вилку.
– Пять тысяч в месяц – это шестьдесят тысяч в год, Катя. Для меня это деньги.
– Ой, ну не прибедняйся. Ты за одни шторы столько берёшь.
– Я беру не 'столько'. Я беру по-разному. И между мной и этими деньгами стоят ткань, фурнитура, налог, кредит за машинку, коммуналка, еда, транспорт, всякое по мелочи и мой труд. Труд, Катя, – физический. Руки к концу дня болят так, что я не могу чашку удержать.
Она поджала губы. Паша внимательно изучал куриную ногу. Её мама аккуратно резала помидор на мелкие кусочки.
– Ты преувеличиваешь, – сказала Катя. – Вечно у тебя всё плохо, всё тяжко. А как купить себе что-то – так деньги находятся.
– Что я себе купила? – я искренне не поняла.
– В прошлом году – новый телефон. В позапрошлом – швейную машинку. Сейчас, я смотрю, у тебя кроссовки новые.
Я опустила взгляд на свои кроссовки. Новые. Купила в спортивном магазине за четыре тысячи. Старые порвались, когда я несла рулон ткани с рынка.
– Катя, телефон я купила потому, что старый перестал включаться. Машинка – это то, чем я зарабатываю, без неё нет дохода. Кроссовки – потому что старые развалились. Я покупаю вещи, когда прежние выходят из строя. Это не шопинг. Это необходимость.
– Необходимость у неё, – передразнила Катя. – А у моих детей необходимости нет.
Тут я встала.
– Я не могу оплачивать ваши мечты. У меня свои потребности.
Дальше была та самая тишина. И чай, булькающий на плите.
Я не хлопала дверью. Вышла из квартиры, спустилась на лифте, оказалась на улице. Вечер майский, тёплый. Я пошла к остановке, потом передумала и пошла домой пешком – минут сорок, как раз чтобы голову проветрить.
На полпути зазвонил телефон. Паша.
– Ты где? – спросил он.
– Иду домой.
– Извини за этот цирк.
Я молчала.
– Оль, я понимаю, что она не права. Но она устала. Дети орут целыми днями, денег вечно не хватает, она смотрит на тебя и думает: 'Вот человек сам себе хозяин, работает когда хочет, деньги есть'. Она не понимает про налоги, кредиты, про машинку. Она думает, шитьё – это лёгкие деньги.
– Паш, я не обязана ни перед кем отчитываться. Но она настраивает детей. Твой сын мне в парке сказал, что я жадная. Это она ему сказала.
Паша вздохнул. Молчал в трубку. Потом сказал:
– Я поговорю с ней.
– Не надо ни с кем говорить. Я просто больше не хочу эту тему. Вообще. Я тётя твоим детям. Я буду дарить им подарки такие, какие считаю нужными. Но я не буду спонсором их воспитания. Это ваша с Катей ответственность.
– Я знаю.
– Вот и хорошо.
Он помолчал и спросил:
– Ты обиделась?
– Нет. Я устала. Это другое.
Мы попрощались. Я дошла до дома, включила свет, посмотрела на свою рабочую зону: машинка, стол, два рулона ткани у стены, коробка с нитками, лекало из плотного картона. Села на стул и сидела минут десять, глядя в стену.
Я не жадная. Я считаю свои деньги, потому что они мои. Я зарабатываю их руками, спиной, глазами – зрение уже не то, что в тридцать лет. Я не покупаю дорогих игрушек по первому требованию не потому, что мне жалко денег для племянников. А потому, что 'по первому требованию' – это система. Сегодня квадрокоптер, завтра планшет, послезавтра велосипед. И каждый раз Катя будет говорить: 'Ну тебе-то что, ты богатая'. Но я не богатая. Я просто работаю.
Через неделю после того ужина мне позвонила Катя. Сама. Я даже не сразу поняла, кто это.
– Оль, привет. Я хотела извиниться.
Я замерла.
– За ту субботу, – продолжила она. – Я наговорила лишнего.
Я не знала, что отвечать.
– Понимаешь, – сказала она, – я правда думала, что ты... ну, при деньгах. Паша мне объяснил про кредит за машинку. И про то, что у тебя ипотека. И что ткань дорогая. Я не знала. Думала, ты просто вредничаешь.
– Вредничаю, – повторила я тихо.
– Ну да. Глупо, конечно. Но когда денег не хватает, начинаешь искать виноватого. И проще всего найти его среди тех, у кого, кажется, есть лишнее.
Честно говоря, я такого от неё не ожидала. За девять лет нашего знакомства я не слышала от неё 'извини' ни разу.
– Кать, – сказала я. – Я не против помогать. Но я не хочу, чтобы это было как требование. Я тётя, а не банкомат.
– Я понимаю.
– И детям надо объяснить, что не всё, что хочется, покупается. Это вообще полезно для жизни.
– Паша им уже объяснил. После парка.
Я вспомнила лицо старшего, когда он сказал мне, что я жадная. И стало чуть легче от того, что Паша с ним поговорил.
– Давай попробуем заново, – сказала Катя. – Только без этих разговоров про деньги. Я не буду считать твои доходы, ты не будешь обижаться на мою глупость. Идёт?
– Идёт.
Договорились встретиться в следующие выходные. Я приду с обычной коробкой пирожных. Принесу мальчишкам по книжке – старшему про динозавров, младшему с картинками про технику. Я покупаю племянникам подарки, когда считаю нужным, а не когда Кате кажется, что у меня лишние деньги. И это моя позиция. Не жадность. Просто я тоже имею право на свои потребности – даже если эти потребности кому-то неудобны.
А что вы думаете: если человек не хочет тратить заработанное на мечты чужих детей – это жадность или просто разумная граница? И как объяснить близким, что твои потребности тоже существуют, если они привыкли видеть в тебе только источник денег?