Не родись красивой 2 - 48
Лёля закрыла дверь, накинула крючок, задвинула засов. Потом ещё долго стояла, прислонившись к холодному дереву.
В коридоре было тихо.
Но тишина уже стала другой.
Она вернулась в кабинет, села на край кровати. Сон ушёл. Мысли ходили одна за другой, тяжёлые, тревожные.
Она согласилась.
Теперь к ней будут приходить люди. Будут приносить то, что может стоить жизни. Немцы ходят по этому дому, смотрят в детские кровати, что-то спрашивают. Если пронюхают — не пощадят никого.
Лёля закрыла лицо руками. Говорила себе, Юрий Фомич тоже всё это понимал. И если он пришёл, рискуя собой, значит, другого выхода действительно не было.
За стеной снова закашлял ребёнок. Лёля поднялась, пошла в спальню, поправила одеяло на ближайшей кровати. Юлия Макаровна сидела у изголовья больного мальчика, подняла на неё глаза.
Ничего не спросила.
Только посмотрела — внимательно, тихо.
Лёля тоже ничего не сказала.
Она поняла: теперь молчание станет частью их жизни.
После той ночи в окно стучали.
Не часто. Не по расписанию. Стук всегда был один и тот же — тихий, осторожный, почти неслышный.
Лёля просыпалась сразу.
Вставала, накидывала кофту, ногами находила валенки и шла к двери. У двери Лёля останавливалась, прислушивалась.
— Кто? — спрашивала она.
И если в ответ называли тот пароль, который Юрий Фомич сказал ей перед уходом, она открывала.
Человек входил быстро, почти не показывая лица. Иногда это был мужчина в старой шапке, иногда женщина, закутанная платком до самых глаз. Иногда кто-то совсем молодой, с дрожащими руками. Они не задерживались. Протягивали маленькую свёрнутую записку. Иногда прибавляли несколько слов. И дверь снова закрывалась.
Юрий Фомич больше не появлялся.
Но тонкая нитка, протянутая через тёмный город работала. Люди приходили. Записки уходили. Значит, где-то была другая жизнь. Шла борьба – невидимая, но очень нужная и обнадёживающая.
Однажды утром Юлия Макаровна задержалась возле Лёлиного кабинета. Дети на кухне уже ели жидкую кашу. Тётя Дуся гремела мисками. Юлия Макаровна стояла тихо, но Лёля сразу поняла: она хочет спросить.
— Ольга Ивановна…
Лёля подняла глаза.
— Что?
Юлия Макаровна говорила почти шёпотом:
— Мне показалось, что у нас ночью кто-то бывает.
Лёля посмотрела на неё выразительно. Долго. Без испуга, но с такой просьбой в глазах, что Юлия Макаровна сразу всё поняла.
— Вам показалось, Юлия Макаровна, — тихо сказала Лёля.
Юлия Макаровна помолчала, потом кивнула.
— Значит, показалось.
И ушла к детям.
Больше она не спрашивала.
Тётя Дуся тоже ничего не спрашивала. Хотя, конечно, догадывалась. Иногда, когда ночью Лёля возвращалась от двери, видела, как в спальне Дуся будто крепче прижимает к себе одеяло, не открывая глаз. Иногда утром она ставила перед Лёлей кружку горячей воды и кусок хлеба чуть больше обычного.
— Ешьте, Ольга Ивановна.
— Дуся…
— Ешьте, говорю. Вам силы нужны.
К весне в Лёле поселилась странная надежда.
Осторожная, тревожная, почти боязливая. Если в городе есть связь с большой землёй, если подполье живёт, если она сама теперь имеет хоть какое-то отношение к этой невидимой работе, значит, где-то рядом с этой тайной может однажды появиться и Кондрат.
Она не знала, где он.
Не знала, жив ли.
Не знала, что с Петей и Машей.
Неизвестность изматывала так, что иногда Лёля посреди дня вдруг останавливалась и на секунду забывала, что происходит. Перед глазами вставали Петя и Маша . И сразу в груди становилось пусто.
«Живы. Должны быть живы». Она повторяла это, как молитву.
Однажды ночью пришёл мужчина.
Не тот, что прежде. Лёля не видела его лица — только низко надвинутую шапку и тёмный воротник, поднятый до самых глаз. Пароль он назвал правильно. Вошёл, передал записку, но уходить сразу не стал.
— Ольга Ивановна, — прошептал он, — вам надо сделать ещё одно дело.
Лёля насторожилась.
— Какое?
— Было бы желательно, чтобы в детдом наведывались жители. Обычные люди. С помощью, с разговорами. Чтобы немцы видели: к вам ходят.
Лёля не сразу поняла.
— Зачем?
— Для вашей безопасности.
Она нахмурилась.
— Да мы вроде и так справляемся.
Мужчина чуть наклонился к ней.
— Не в этом дело.
— А в чём?
— Если к вам никто не ходит, каждый ночной шаг заметен. А если люди приходят днём — старухи, соседи, кто-то с тряпками, кто-то с картошкой, кто-то просто справиться о детях, — это уже привычно. Тогда меньше вопросов. И к тому же, находясь в полной изоляции – вы живы. Значит, чем-то питаетесь. Вопрос – откуда продукты?
Лёля молчала.
— Это приказ, - добавил он тихо.
Лёля почувствовала, как холодно стало в груди. Приказ. Значит, она уже не просто женщина при детях. Теперь её жизнь подчинялась не только детям, но и тем, кто работал на невидимом фронте. И вместе с тем, она почувствовала уверенность – значит, при всем риске есть поддержка. Опора. Знание, что они не одни.
Она медленно кивнула.
— Поняла.
— Сделайте, как можно быстрее.
— Хорошо.
Мужчина исчез так же тихо, как пришёл.
Лёля дождалась деда Ивана.
Он явился утром через два дня, в старом полушубке, с бородой, побелевшей от инея. Начал носить дрова с улицы, выполнял поручения Дуси.
— Дед Иван, — позвала Лёля.
Он сразу посмотрел на неё внимательнее.
— Что, Ольга Ивановна?
Она увела его в сторону.
— Нужно, чтобы к нам начали приходить люди.
— Какие люди?
— Ваши соседи. Жители улицы. Кто сможет.
Дед Иван прищурился.
— Зачем?
Лёля ответила не сразу. Потом сказала ровно:
— Чтобы знали: здесь детдом. Здесь дети. Мы будем рады любой помощи. Хоть весной грядки копать, может кто какую одёжку принесёт или горсть муки.
Дед Иван долго смотрел на неё.
— Это вы сами придумали?
Лёля выдержала его взгляд.
— Так надо.
Он понял. Не спросил больше ни слова. Только медленно кивнул.
— Значит, скажу.
— Только осторожно.
— А мы теперь иначе и не живём.
Он надел шапку, но у двери остановился.
— Ольга Ивановна.
— Да?
— Люди придут. Может, и с пустыми руками, но придут. Детей жалко всем. Только боятся.
— Пусть не боятся заходить к нам.
Дед Иван горько усмехнулся.
— Тут уж, как получится. При немцах человек лишний шаг сделать боится.
Он ушёл.
А Лёля вернулась в спальню. Дети сидели на кроватях, мальчишки играли щепками на полу, старшие слушали Юлию Макаровну, которая рассказывала о разных странах. Леля подумала, что было бы неплохо раздобыть бумагу и карандаши, хотя бы пару штук, мел. Нужно заниматься с детьми: учить писать и считать. Болезнь отступает и жизнь продолжается.
Лёля подошла к окну.
На улице к обеду стало теплее, снег таял. Крыши чернели, с карнизов капала вода. Весна шла медленно, робко, будто тоже боялась оккупационного города. Но Лёля строила планы. Однажды озвучила их вслух:
— Ребята, скоро огород копать будем. Картошку сажать.
Кто-то удивлённо поднял голову.
— Мы?
— Мы, — сказала Лёля. — Все понемножку. Кто сколько сможет.
Дети молчали. Потом один мальчик тихо спросил:
— А картошка потом останется наша?
Лёля посмотрела на него и кивнула.
— Наша.
И в этом слове вдруг стало столько тепла, что даже Юлия Макаровна подняла глаза и впервые за долгое время улыбнулась.
**
В детский дом начали приходить люди. Не сразу, не смело. Сначала робко, по одному, оглядываясь на улицу, будто каждый шаг к этому зданию мог стать виной и послужить причиной наказания.
Первая женщина принесла лепёшку.
— Вот… — сказала она, разворачивая тряпицу. —На воде, без масла, да всё ж детям.
Лёля взяла лепёшку обеими руками, будто ей дали не серый круглый хлебец, а что-то драгоценное.
— Спасибо.
Женщина посмотрела в комнату, где дети сидели на кроватях, тихие, худые.
— Господи, какие бледные-то…
— Долго болели, — сказала Юлия Макаровна. — Да и еды мало.
Женщина вздохнула, поправила платок.
— У нас у самих пусто. Но если всем миром – глядишь, и выдержим.
Другая принесла детские рубашки. Застиранные, с заплатами. Потом кто-то передал вязаные носки. Кто-то — старую юбку. Иногда приносили вовсе малость: горсть муки, луковицу, тряпицу, старый платок. Но и это было помощью.
Народу было немного. Люди сами сидели голодные, боялись немцев и лишний раз не выходили из домов. Но изредка кто-нибудь всё-таки заходил, интересовался, как тут живут, не надо ли воды принести, не помочь ли с дровами.
— Живём, — отвечала Лёля. — Спасибо, что не забываете.
И каждый такой приход грел душу. К весне среди принесённых вещей появились даже тёплые сапоги и два пальто.
Лёля сразу решила: носить будут по очереди.
Юлия Макаровна стала выводить детей гулять на крыльцо. Хотя бы на полчаса. Дети топтались на ступеньках, жмурились от солнца, дышали холодным, но чистым воздухом. И это уже было событие.
Однажды пришла женщина с большой сумкой.
Лёля увидела её ещё из окна. Женщина вошла быстро, низко опустив голову, и сразу поставила сумку к стене, будто боялась держать её на виду. Лицо у неё было усталое, но спокойное. Взгляд — внимательный.
— Это вам, — сказала она. – Уберите, спрячьте.
Лёля подняла ношу, заглянула внутрь, не сразу поверила.
— Пшено?
— Пшено.
Потом женщина расстегнула кофту и вынула из-под неё пакет с мукой.
— И это тоже.
Тётя Дуся, стоявшая у печи, ахнула:
— Господи, да откуда так много?
Лёля посмотрела на женщину.
— Не спрашивайте, вам передали, — тихо сказала та. — Просто берите.
Она чуть наклонилась к Лёле и добавила:
— Я приду через три дня. Вы можете отдать мне самого слабого ребёнка. Но такого, который может идти сам.
Лёля отступила на шаг.
— Как отдать? Куда? Да у нас вроде все ходят, — быстро сказала Лёля, чувствуя, как настороженность поднимается в груди. — Но как я вам отдам ребёнка? Кто вы?
Женщина назвала пароль. Лёля замолчала. Всё стало ясно сразу: и пшено, и мука, и тихий голос, и просьба о ребёнке.
— К нам давно никто не приходил, — прошептала она.
Женщина чуть улыбнулась.
— Как же никто? А я?
И, не задерживаясь, ушла так же быстро, как вошла.
Лёля долго стояла посреди кухни, глядя на пшено и муку. Тётя Дуся потрогала мешочек пальцами, будто проверяла, настоящий ли.
— Ольга Ивановна… — тихо сказала она. — Это что ж?
Лёля подняла глаза.
— Это помощь.
— А ребёнка?
Лёля не ответила.
Через три дня женщина пришла снова.
Сумка у неё была уже полупустая, сверху лежали несколько лепёшек, кирпичик хлебушка и поношенные вещи. Но когда они прошли на кухню, она вынула из-под одежды маленькие мешочки с крупой и мукой.
— Небезопасно ходить с целой сумкой крупы, когда люди голодают, — сказала она просто. — Ну что, где ребёнок?
Лёля сглотнула.
— Есть такой. Есть.
Она посмотрела на Юлию Макаровну, и та сразу поняла.
— Ульяна, — тихо сказала Лёля. — Самая маленькая и слабенькая. Ульяна Свешникова.
- Я запомню. Ульяна Свешникова. Не переживайте, она будет в надежных руках. Есть жители, которые готовы взять и кормить до освобождения города.
Продолжение.