Эта история произошла в 1820-х годах, во времена правления императора Николая I.
Государь, известный своей железной дисциплиной, любовью к порядку и абсолютной власти над огромной империей, был при этом человеком с чувством юмора.
Он умел ценить остроту и не обижался на забавные казусы, если те не покушались на его авторитет.
Однажды к императору обратился с прошением некий помещик из провинции.
Суть прошения была обычной: просьба о помощи, покровительстве или назначении на должность для сына.
Но письмо содержало одну нелепую ошибку, которая превратила сухой канцелярский документ в легенду.
В русской императорской традиции титулование государя требовало особой пышности.
«Августейший» — это стандартный эпитет, означающий священный, величественный, принадлежащий к высочайшей фамилии.
Но бедный проситель, то ли от волнения, то ли от неграмотности, то ли просто перепутав календарь, написал в обращении... «Сентябрейший» император!
Дело было в сентябре. Недалёкий помещик решил, что коль скоро август — это августейший, то сентябрь, видимо, должен давать право на слово «сентябрейший».
Увидев это, император, вместо того чтобы разгневаться (а за такие вольности можно было и в Сибирь отправить), громко расхохотался.
Его смех, по слухам, был слышен даже в приёмной.
Чем закончилась эта история? Есть несколько версий.
По одной — император велел немедленно зачислить сына просителя в кадетский корпус, сказав:
«Коль уж отец такой выдумщик, то сын, глядишь, не дурак будет».
По другой — он приказал наградить помещика ценным подарком и велел ему впредь писать «сентябрейший» только по праздникам.
Сентябрейший государь.
Глава первая, в которой помещик садится за письмо, а муза подсовывает ему чернильницу с абсурдом.
Осень 1824 года выдалась в губернском городе N на редкость унылой.
Дождь барабанил по крышам, ветер завывал в печных трубах, а на душе у коллежского асессора в отставке, Егора Ипполитовича Свиридова, было тоскливо и зябко.
Хотя в доме топили печи, супруга, Аграфена Петровна, куталась в шаль и то и дело поглядывала на мужа с выражением глубокого страдания.
— Егор Ипполитыч, — начала она, — ну сколько можно тянуть? Мишеньке уже шестнадцать лет, а он до сих пор без места. Куда нам его? В гусарский полк?
Так у нас денег на обмундирование нет. В гражданскую службу? Так без протекции никто и не глянет.
Пиши государю, проси о зачислении в кадетский корпус! Ты же дворянин, имеешь право.
А то так и будет твой сын по усадьбе с удочкой бегать, пока у него борода не вырастет.
Егор Ипполитович тяжело вздохнул. Писать императору — это вам не козу на верёвочке выгуливать.
Тут нужен слог, подход, почтительность. Он подошёл к письменному столу, поскрёб в затылке и взял перо.
На столе уже лежал черновик, вымаранный каллиграфическим почерком его собственной руки.
— «Всемилостивейший государь...» — написал он , но тут же задумался.
— Нет, Аграфена, «всемилостивейший» — это как-то слишком просто. Я у соседа, Петра Лукьяновича, поглядел письма, которые ему из Петербурга приходили.
Там везде «августейший» пишут. Вот это солидно! «Августейший император».
— Так сейчас-то сентябрь, — брякнула Аграфена Петровна, поправляя свечу.
— Август уже прошёл.
— Что ты понимаешь! — возмутился Свиридов.
Он задумался. Действительно, если слово «августейший» происходит от месяца августа, когда императрица Екатерина, говорят, своих подданных жаловала, то почему бы не быть и «сентябрейшему»?
В голове у Егора Ипполитовича, отвыкшего от канцелярской возни за годы деревенской жизни, произошёл опасный логический кульбит.
Он взял чистый лист, обмакнул перо в чернильницу и, не долго думая, вывел:
- «Сентябрейший государь император...»
— Егор! — всплеснула руками Аграфена Петровна, заглядывая через плечо.
— Что за бесовщину ты пишешь? Где ты такое вычитал?
— Молчи, женщина! — рявкнул Свиридов, чувствуя, что его творческий порыв уже не остановить.
— Я знаю, что делаю! «Августейший» — это когда в августе пишешь.
А сейчас сентябрь. Значит, «сентябрейший». Всё логично. Государь оценит моё внимание к датам!
Глава вторая, в которой письмо отправляется в Петербург и приобретает судьбу.
Письмо было запечатано сургучом, снабжено гербовой печатью (Свиридовы гордились своим древним родом) и отправлено с нарочным в столицу.
Егор Ипполитович волновался, как школьник перед экзаменом. Он каждое утро выходил на крыльцо и смотрел на дорогу: не едет ли курьер с ответом?
— Отец, — говорил ему сын Мишенька, парень простодушный и мечтающий о военной карьере, — а если государь не возьмёт меня? Что тогда?
— Возьмёт! — отрезал Свиридов, хотя в душе у него всё холодело.
— Я ему такое письмо настрочил, что он тебя в гвардию зачислит, да ещё и меня генералом сделает!
Между тем в Зимнем дворце в Петербурге кипела обычная жизнь.
Император Николай Павлович, человек суровый, прямой, с военной выправкой, проводил утро за разбором корреспонденции.
Каждое утро ему привозили горы прошений, докладов, доносов и прочих бумаг.
Большая часть из них была скучна до зевоты. Просили денег, просили чинов, просили помилования, просили земли.
Но в то утро, когда секретарь поднёс очередную стопку, произошло нечто необычное.
Император взял первое письмо, взглянул на обращение — и замер. Брови его поползли вверх. Усы дрогнули.
— Сентябрейший? — прочитал он вслух, поворачиваясь к статс-секретарю.
— Ты видел такое, Александр Иваныч?
Статс-секретарь, старый бюрократ, знавший все тонкости этикета, оторопел. Он вытянул шею, заглянул в письмо и побледнел.
— Ваше величество, это... это вопиющая дерзость! — залепетал он, хватаясь за лорнет.
— Какой-то невежа осмелился... Не иначе как сумасшедший!
— Постой, постой, — Николай Павлович улыбнулся, и улыбка эта была недоброй, но в то же время — любопытной.
— Что ещё там пишет этот «сентябрейший» проситель?
Он начал читать дальше. Письмо было написано сбивчиво, но искренне.
Егор Ипполитович живописал свои заслуги перед отечеством (двадцать лет службы в провинции, участие в борьбе с контрабандистами), рассказывал о сыне Мишеньке, «отроке благоразумном и к наукам склонном», и просил «высочайшего соизволения на зачисление в Императорский кадетский корпус».
Глава третья, где император смеётся, секретарь в шоке, а вся дворцовая прислуга замирает.
Николай Павлович откинулся на спинку кресла. Он любил порядок, чёткость и устав.
Но ещё он любил людей, у которых чувство юмора побеждает страх. А этот помещик, судя по всему, был настолько наивен и простодушен, что не испугался даже официального обращения.
— Сентябрейший, — повторил император, и вдруг его лицо озарилось улыбкой.
— Хорошо, а если бы он писал в октябре? Октябрейший? А в ноябре? Ноябрейший? А в декабре? Декабрейший?!
Статс-секретарь сидел с каменным лицом.
Но Николай Павлович уже покатывался со смеху. Его раскатистый хохот разнёсся по кабинету, донёсся до приёмной, где замерли адъютанты и дежурные офицеры.
— Ох, не могу! — вытирал слёзы император.
— Александр Иваныч, ты представляешь, как он это писал?
Сел за стол, подумал, может быть, даже водочки выпил для храбрости, и решил:
«Августейший — это для августа, а у нас сентябрь! Буду изобретать новые слова!»
— Ваше величество, позвольте мне немедленно наказать этого наглеца! — вскинулся статс-секретарь.
— Отправить в Сенат, выписать выговор, а то и в монастырь на покаяние!
— Ни в коем случае! — перебил его Николай Павлович, отсмеявшись.
— Ты что, не видишь, что это не дерзость, а душевная простота? Он на меня, как на родного, рассчитывает, раз так письма строчит!
Я таких люблю. Где его прошение?
Секретарь дрожащей рукой подал бумагу.
— Так, — пробормотал император, пробегая глазами текст.
— Просит за сына. Мальчика Мишеньку в кадеты. Что ж, дай указ: зачислить его сына в Павловский кадетский корпус казённым коштом, с полным пансионом.
— Но, ваше величество... — заикнулся секретарь.
— И ещё! — добавил император, хитро прищурившись.
— Напиши ответ этому «сентябрейшему» помещику.
Скажи ему, что его прошение удовлетворено. И припиши от меня лично:
«Впредь, Егор Ипполитович, пиши мне не только в сентябре, но и в другие месяцы. Особенно в феврале — интересно, как ты меня тогда назовёшь.
А чтобы ты не сомневался в моём расположении — вот тебе подарок».
Он повернулся к секретарю:
— Вели выдать ему табакерку с бриллиантами. Сентябрейскому помещику — сентябрейская табакерка!
Глава четвёртая, где провинция ликует, а история становится легендой.
Через три недели курьер прискакал в усадьбу Свиридовых.
Егор Ипполитович, услышав топот копыт, выбежал на крыльцо босиком, с перепуганным лицом.
Рядом с ним суетилась Аграфена Петровна, а Мишенька прятался за спиной отца, боясь что его сейчас забирают в солдаты.
— Вам, Егор Ипполитович, ответ от государя! — торжественно сказал курьер, вручая пакет.
Свиридов дрожащими руками вскрыл печать. Он читал и бледнел, потом краснел, потом начинал смеяться, потом снова бледнеть.
Наконец он опустился на ступени крыльца и вытер пот со лба.
— Ну что там? — пристала Аграфена Петровна. — Говори!
— Государь... — прошептал он.
— Государь зачислил Мишеньку в корпус.
Да ещё и табакерку прислал. Бриллиантовую! — он вынул из пакета шкатулку, открыл её, и осеннее солнце заиграло на драгоценных камнях.
Мишенька, забыв о страхе, подбежал к отцу и уставился на подарок.
— Пап, а «сентябрейший» — это что? — спросил он наивно.
— Ты так государя назвал?
Егор Ипполитович покраснел, как рак.
— Заткнись, сопляк! — рявкнул он, но беззлобно.
— Это... это такое старинное обращение. Вроде «ваше сиятельство». Просто государь оценил.
Но Аграфена Петровна уже поняла всё. Она перечитала письмо и, будучи женщиной проницательной, расхохоталась звонко и заразительно.
— Егор! — сказала она сквозь смех.
— Ты что, написал ему «сентябрейший»? Так вот почему он смеялся! Ох, господи! А если бы ты писал в декабре?! Декабрейший?!
— Замолчите оба! — заорал Егор Ипполитович, но в голосе его уже слышался смех.
— Государь оценил! Государь! Он мог бы в Сибирь сослать, а он — табакерку и кадета! Значит, человек он с юмором. И мы с ним одной крови!
Глава пятая, «сентябрейший» становится бессмертным.
С той поры в усадьбе Свиридовых появилась традиция: первого сентября, за праздничным обедом, Егор Ипполитович поднимал бокал и провозглашал тост «За сентябрейшего императора и за всех сентябрейских дворян!».
Гости, не зная подоплеки, недоумённо переглядывались, но чокались и пили.
Сын Мишенька отучился в корпусе, стал офицером, дослужился до полковника и всегда, когда его спрашивали о карьере, усмехался и говорил:
«Это всё отец. Он однажды такое письмо государю написал, что даже начальство ахнуло. Сентябрейское письмо!»
А история разошлась по всей России. Её пересказывали в гостиных, в полковых собраниях, за карточными столами.
И до сих пор, когда кто-то излишне изощряется в титулах, вспоминают того самого помещика, который назвал императора «сентябрейшим».
И добавляют: «Главное, что государь был с юмором, а то бы и за такое слово в Сибирь упекли».
Император Николай Павлович, как известно, запомнил эту историю и при случае сам рассказывал её, смеясь до слёз.
Уж очень ему нравилась эта доверчивая, немного глуповатая, но душевная простота русского дворянина, который решил, что августейший — это от календаря.