Рассказ.Глава 2.
Прошёл месяц.
Фрол перестал считать дни — они слились в один длинный, тягучий день, который начинался с петухов и заканчивался, когда на небе зажигались первые звёзды.
Он уже не просыпался от холода — тело привыкло, поднялось в четыре само, как старый будильник. Он научился раздувать мехи так, что огонь в горне ревел ровно и мощно, научился подавать Прокофию клещи, не глядя, научился не морщиться от искр, которые впивались в руки.
Руки его стали другими. Ладони покрылись мозолями, жёсткими, как подошва. Пальцы научились держать молоток, не дрожа
. Прокофий иногда кивал ему, когда тот делал что-то правильно, и этого кивка Фролу было достаточно.
Но дома, за ужином, он по-прежнему чувствовал себя чужим.
Прокофий молчал, Аксинья суетилась, ставя на стол, а Ульяна — эта рыжая девочка с цепкими глазами — смотрела на него так, будто он сидел на её месте.
— Ты сегодня опять углём весь стол измазал, — сказала она в один из вечеров, когда Фрол протянул руку за хлебом.
— Руки-то помой сначала.
Фрол опустил глаза. На пальцах действительно чернела сажа, въевшаяся в кожу, которую не отмыть за один раз.
— Я мыл, — тихо ответил он.
— Мылом? — фыркнула Ульяна.
— Или водой из лужи?
— Ульяна! — одёрнула её Аксинья. — Не язви. Он работник, у него руки всегда будут в саже. Не девка.
Ульяна обиженно поджала губы и отвернулась.
Но Фрол видел, как она сжала кулаки под столом.
Ей не нравилось, что мать заступается за него.
Ей не нравилось, что отец хвалит его работу.
Она привыкла быть в доме единственным ребёнком, и теперь этот тихий, молчаливый мальчик отнимал внимание — самое дорогое, что у неё было.
******
Начался покос.
Время, когда вся деревня вставала затемно и до ночи махала косами, чтобы успеть до дождей. Прокофий решил, что Фрол будет работать наравне со всеми.
— В кузнице пока перерыв, — сказал он на завтраке. — Сейчас сено — главное.
Коровам на зиму надо. Пойдёшь с нами в поле.
Косу дадим, покажешь, на что способен.
Фрол никогда не косил. В городе он видел только газоны в парках, которые стригли садовники. Но он кивнул.
Он уже понял: если сказали — делай.
Утром они вышли на луг за околицей.
Роса ещё лежала на траве, и каждый шаг оставлял тёмный след.
Солнце только поднималось, бледное, молочное, и тени от берёз ложились длинными полосами. Аксинья несла вёдра с водой, Ульяна — узелок с едой, Прокофий — точильный брусок и две косы.
Третью косу, поменьше, нёс Фрол.
— Смотри, — Прокофий остановился на меже и развернул косу. — Становись боком, левую ногу вперёд, косу клади плашмя. И веди — ровно, без рывков.
Он показал. Коса вошла в траву, и та легла ровным рядом, блестя на срезе. Фрол попробовал. Сначала коса застревала, цеплялась за кочки. Прокофий поправил:
— Не дави, веди. Она сама режет.
Фрол вёл. Раз за разом.
Коса скользила, оставляя влажные следы.
Трава пахла горько и сладко одновременно, и этот запах смешивался с запахом разбуженной земли. Руки быстро устали, но он не останавливался.
Он видел, как Прокофий уходит далеко вперёд, мах за махом, и как Аксинья переворачивает скошенную траву граблями. Он работал молча, только слышал своё дыхание — частое, хриплое.
Ульяна сидела в тени возле кустов, плела венок.
Она не работала — Прокофий сказал, что ей рано, пусть следит за водой. Но она не следила — она смотрела, как Фрол мучается с косой, и на её губах играла тонкая, недобрая улыбка.
— Эй, городской! — крикнула она через некоторое время. — Ты косу не сломай!
Папка ругать будет.
Фрол не ответил.
Он сделал ещё один взмах, потом ещё.
Его спина взмокла, рубашка прилипла к лопаткам. Он остановился, вытер лицо рукавом и оглянулся. Позади него лежал уже приличный ряд скошенной травы — не ровный, как у Прокофия, но аккуратный.
— Ничего, — сказал он сам себе. — Научусь.
К полудню солнце поднялось высоко, и жара стала невыносимой. Прокофий объявил привал.
Они сели в тени старого вяза. Аксинья достала хлеб, лук, солёные огурцы и кувшин с квасом.
Фрол пил большими глотками, чувствуя, как напиток обжигает горло и одновременно холодит изнутри.
Ульяна сидела рядом с отцом, теребила его за рукав:
— Пап, а почему он косит, а я нет?
Я тоже могу!
— Где тебе, — ответил Прокофий, жуя хлеб. — Ты косу в руках не удержишь.
— Удержу! — надулась Ульяна. — Он же городский, а у него получилось!
— Он мальчик, — усмехнулся Прокофий.
— Ему сила нужна. А ты девка, твоё дело — за скотиной ходить да по дому помогать.
Ульяна замолчала, но Фрол краем глаза видел, как она сжала губы и посмотрела на него с ненавистью.
Ей хотелось быть такой же сильной, такой же нужной, такой же «мальчиком».
Она не умела проигрывать.
После обеда работа пошла быстрее.
Фрол почти догнал Прокофия по темпу.
Коса уже не казалась чужой — она стала продолжением его рук.
Он научился чувствовать траву, её сопротивление, её податливость. Когда коса тупилась, он подходил к Прокофию и молча протягивал её. Тот правил лезвие на бруске, и Фрол снова шёл в ряд.
К вечеру огромный луг был скошен наполовину.
Ряды сена лежали золотистыми змеями, пахли горячей травой. Прокофий осмотрел работу, прищурился и сказал:
— Хорош. За неделю управимся.
— А коровы? — спросил Фрол, когда они собирались домой. — Кто их доить будет?
— Ульяна с матерью, — ответил Прокофий. — Ты не переживай. У нас порядок: утром — покос, вечером — скот.
— А я вечером что делаю? — спросил Фрол, хотя уже знал ответ.
— А ты корма задашь, воду принесёшь, овец загонишь.
И в кузнице порядок наведи.
Фрол кивнул. В этом мире не было выходных. Была только работа — бесконечная, как этот луг, как этот день.
***
Вернулись в сумерках.
Фрол зашёл в хлев, где стояли две коровы — Зорька и Белянка, и три овцы с ягнятами.
Пахло навозом, тёплым молоком и сеном
. Он взял грабли, сгрёб мокрый навоз в угол, насыпал свежей соломы, налил воды в корыто.
Короткошёрстный пёс Барбос, старый и ленивый, лежал у порога и только вилял хвостом, когда Фрол проходил мимо.
В доме уже горел свет.
Аксинья хлопотала у печи, Ульяна сидела за столом и что-то писала в тетрадке — школу она не любила, но домашние задания делала.
Фрол сел на лавку, снял сапоги.
Ноги гудели, мозоли натирали пятки. Он смотрел на свои руки — они были тёмными от загара и сажи, на костяшках пальцев блестели свежие ссадины.
Ульяна подняла голову и уставилась на него.
— Ты сегодня косу мою взял, — сказала она вдруг.
Фрол удивился:
— Я не знал, что она твоя.
— Моя, — упрямо повторила она. — Папка мне сделал специально, с коротким черенком
. Я сама хотела научиться косить.
— Так и учись, — спокойно ответил Фрол. — Я отдал уже.
— Ты ей не умеешь пользоваться, — продолжала Ульяна, и в голосе её прозвучала обида. — Ты всё делаешь неправильно.
Папка тебя хвалит, а я вижу, как ты руками трясёшься.
Фрол нахмурился. Он устал, ему хотелось молока и тишины, но он знал: если сейчас промолчать, она будет кусать его каждый день.
— Я делаю, как умею, — сказал он тихо, но твёрдо. — И я учусь. Ты не хочешь меня учить — не учи, но не мешай.
Ульяна вскочила, опрокинув табуретку.
— Ты мне не указывай! — закричала она. — Ты здесь чужой!
Тебя взяли из жалости!
Если бы не мы, ты бы в приюте сгнил!
В кухню вошёл Прокофий. Он посмотрел на дочь, на Фрола, потом перевёл взгляд на опрокинутую табуретку.
— Что за крик? — спросил он хмуро.
— Он! — Ульяна ткнула пальцем в Фрола. — Он меня учит!
А сам ничего не умеет!
Фрол молчал. Он смотрел в пол, и внутри него поднималась горечь — не на Ульяну, а на себя.
На то, что он не может найти здесь ни одного друга. Что даже в этом доме, полном еды и тепла, он остаётся один.
Прокофий вздохнул, подошёл и поставил табуретку на место. Он положил тяжёлую ладонь на плечо Ульяны.
— Полно тебе, — сказал он негромко. — Фрол — работник, он не чужой. Ты его не трогай.
А если будешь ссориться, я тебя на покос не возьму.
Ульяна затрясла головой, вырвалась и убежала наверх, громко хлопнув дверью
. Аксинья покачала головой, но ничего не сказала.
Фрол поднялся, поблагодарил за ужин и ушёл в свою каморку
. Он сидел на кровати, сжимал в руках мамин платок и слушал, как за стеной всхлипывает Ульяна.
Внутри него не было злости. Только усталость и странная жалость
. Она тоже одна, понял он. Она боится, что его будут любить больше, чем её.
Он лёг, укрылся одеялом и прошептал в темноту:
— Прости, мама. Я не ссорюсь с ней. Я просто молчу.
А за окном сгущалась ночь, и далеко на горизонте уже поблёскивали первые зарницы — предвестники грозы, которая должна была прийти на завтра.
****
Наутро Фрол встал, как всегда, в четыре.
Ульяна спустилась позже, опухшая после слёз, и даже не взглянула на него. За завтраком она села на другой конец стола.
Но, когда Прокофий велел всем идти на покос, она вдруг подошла к Фролу и сунула ему в руки свою косу — ту самую, с коротким черенком.
— На, — сказала она сквозь зубы. — Раз ты умеешь, коси.
А я за тобой грабли носить буду.
Фрол удивлённо посмотрел на неё. Её лицо было каменным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на перемирие.
Он взял косу, кивнул:
— Спасибо. Я буду аккуратно.
Они вышли вместе.
Солнце только поднималось, и луг был ещё влажным.
Фрол замахнулся, и коса вошла в траву легко и ровно, как в масло. Ульяна шла позади, собирала сено в валки, молча и сосредоточенно
. Они не разговаривали, но между ними уже не было той острой вражды. Это был первый шаг к тому, чтобы стать не врагами, а хотя бы соседями по общей судьбе.
****
Он появился в деревне как-то незаметно, будто вырос из земли вместе с подсолнухами, что торчали вдоль плетней.
Фрол впервые увидел его на речке, куда ходил полоскать рубахи — Аксинья велела стирать свою одежду самому, чтобы не приучался к бабьей работе.
Берег был пологим, вода в Озёрной медленно несла жёлтые листья, и Фрол, стоя по колено в холодной воде, тер рубаху о камень, когда услышал звонкий голос:
— Эй, городской!
Ты что, утопиться пришёл?
Он поднял голову.
На обрыве, свесив босые ноги, сидел мальчишка лет десяти, с вихрастой русой головой и широкой улыбкой, в которой не хватало одного переднего зуба. Глаза у него были светлые, почти белые, и смотрели они весело, беззлобно.
— Я стираю, — ответил Фрол настороженно.
— Стирает он! — засмеялся мальчишка.
— Мужик, а стирает!
Ты бы лучше к нам в бригаду пошёл, мы плоты гоним.
Я Митька, кстати. А ты — Фрол, знаю. Весь посёлок про тебя говорит — мол, городского сироту кузнец взял.
Фрол смутился. Он не привык, чтобы о нём говорили.
— Ну, вылазь, — позвал Митька.
— Брось свою стирку, всё равно высохнет.
Фрол вылез на берег, отжал рубаху, повесил на куст.
Митька спрыгнул с обрыва, подошёл ближе, оглядел Фрола с ног до головы.
— А ты не такой уж и дохлый, — сказал он с одобрением. — Прокофий говорил, ты в кузнице меха качаешь.
Это тяжело. Я пробовал — руки отваливаются.
— Привык, — коротко ответил Фрол.
— Молодец, — Митька хлопнул его по плечу.
— Пойдём, покажу, где раки водятся.
А то сидишь тут один, как сыч.
С того дня они стали встречаться почти каждый вечер
. Митька жил на другом конце деревни, в покосившейся избе с прохудившейся крышей, но в его доме всегда было шумно и многолюдно — отец, мать, трое младших сестёр и вечно голодный пёс
. Митька был главным кормильцем в своей семье — он ходил на рыбалку, собирал грибы, пас корову, а по вечерам, когда всё было переделано, убегал к Фролу.
— Ты чего с ним водишься? — спросила однажды Ульяна, когда Фрол возвращался с речки, мокрый и счастливый, с пригоршней мелких раков в кармане.
— Он же нищий.
Его отец вчера у Горбатова мешок картошки стрескал.
— Он мой друг, — ответил Фрол коротко, не останавливаясь.
Ульяна надулась.
Ей не нравилось, что у Фрола появился кто-то, кроме неё.
Пусть она сама постоянно с ним ссорилась и язвила, но он был её домашним врагом, её вещью, и теперь какой - то Митька уводил его куда-то, шептался, смеялся, угощал печёной картошкой. Это было несправедливо.
Дружба крепла день ото дня.
Митька научил Фрола ставить сети на пескаря, разводить костёр без спичек — кресалом, которое он носил в кармане, и находить съедобные грибы.
Фрол, в свою очередь, тайком приносил Митьке хлеб и молоко — Аксинья не досчитывалась, но молчала
. Прокофий делал вид, что не замечает.
Они сидели на старом плоту, причаленном у ивы, болтали ногами в воде и говорили о том, о чём говорят мальчишки в их возрасте.
— А ты видел когда-нибудь паровоз? — спрашивал Фрол.
— Видел, — с гордостью отвечал Митька. — Мы на станцию ездили, там такой — чёрный, дышит, как зверь.
А колёса — во!
— Мой отец водил паровозы, — тихо говорил Фрол. — Он был машинистом. Я с ним в депо ходил.
Там пахнет мазутом и железом, и так громко, что уши закладывает.
Митька смотрел на него с уважением.
— А мой отец — конюх, — признавался он.
— Лошадей любит. А мать говорит, что он лошадей любит больше, чем нас.
Но он хороший, просто устаёт.
Они делились самым сокровенным — своей детской бедой, которая взрослым казалась ерундой, а для них была целой вселенной
. Митька рассказывал, как его дразнят в школе за драные сапоги, а Фрол — как ему снятся мамины руки по ночам и как он просыпается с мокрым лицом.
— Знаешь, — сказал как-то Митька, глядя на закат, — я думал, ты такой же гордый, как Ульяна.
А ты нормальный. Просто у тебя жизни не было.
— Была, — поправил Фрол. — Будет.
Они стукнулись кулаками и расхохотались.
Вода плескалась у плотов, солнце садилось за лесом, и мир казался им огромным и светлым, несмотря на всё.
****
Ульяна следила за ними.
Она пряталась за кустами бузины, когда они проходили мимо, подслушивала их разговоры на колодце и однажды даже подкинула камней в их рыболовную снасть, чтобы рыба ушла. Но Митька только рассмеялся:
— Это наша красавица балуется, — сказал он Фролу. — Ревнует она тебя, Фрол.
Не даёт тебе жить спокойно.
— Она не ревнует, — хмурился Фрол.
— Она меня ненавидит.
— Ошибаешься, — усмехался Митька. — Мы, деревенские, лучше знаем. Если девка злится — значит, приглянулся.
Фрол не верил
. Ему казалось, что Ульяна просто не выносит, когда кто-то не подчиняется её приказам. А он не подчинялся.
Он делал то, что велел Прокофий, но перед ней не кланялся, и это её бесило.
Но однажды Ульяна перешла границу.
Она подкараулила Митьку у околицы, когда тот шёл с удочками, и остановила его, уперев руки в бока.
— Ты чего к нашему Фролу ходишь? — спросила она с вызовом.
— А тебе какое дело? — удивился Митька.
— Он мой работник, — заявила Ульяна. — Папка его взял, чтоб он нам помогал, а не с тобой по речкам шастал.
— Работник? — переспросил Митька и засмеялся.
— Да он тебе никто. Он сам по себе.
И он мой друг, поняла? И если ты ещё раз камешки в мою сеть подкинешь, я тебя за косу оттаскаю!
Ульяна побледнела, сжала кулаки и выпалила:
— Думаешь, ты крутой? Ты — нищий, у тебя штаны в дырках!
Мой отец вашего нищим дедом называет!
Фролу с тобой нечего делать!
Митька посмотрел на неё, и в его глазах промелькнула не злость, а жалость.
— А ты, Ульяна, хоть и в новом платье, а внутри такая же нищая, как я. Завидуешь, что у нас с Фролом хорошо.
А у тебя никого нет, потому что ты злая.
Он развернулся и ушёл.
А Ульяна стояла на дороге и смотрела ему вслед, и впервые в её глазах блеснули слёзы — не обидные, а горькие, оттого что он сказал правду.
Вечером Фрол вернулся домой.
Ульяна сидела за столом и не подняла головы. Она выглядела притихшей, почти сломленной.
Фрол хотел пройти мимо, но она вдруг спросила тихо:
— Он тебе сказал, что я ему наговорила?
— Кто? — не понял Фрол.
— Митька. Он жаловался?
— Нет, — удивился Фрол. — Митька не жалуется
. Он вообще о тебе не говорит.
Ульяна вскинула голову. В её глазах метнулась боль.
— Он меня за нищую назвал.
А я — не нищая. Я лучше всех.
Я самая богатая в деревне.
Фрол сел напротив.
Он смотрел на её натруженные пальцы, на рыжие косички, на тонкую шею, и вдруг понял, что она не злая — она просто несчастная
. У неё есть дом, родители, еда, но нет ни одного друга, ни одной тайны, никого, кто сказал бы ей: «Ты хорошая, Ульяна».
— Он просто пошутил, — сказал Фрол, сам не зная зачем. — Митька всегда шутит.
Ты не сердись.
Ульяна уставилась на него.
Она ждала, что он тоже её оскорбит, но он не оскорбил.
Он просто сидел и смотрел на неё своими тёмными, серьёзными глазами, и в них не было ни злобы, ни превосходства.
— Уходи, — буркнула она, отворачиваясь.
— Не нужен ты мне.
Фрол встал и ушёл в каморку.
Но, уходя, он оглянулся и увидел, что Ульяна всё ещё сидит неподвижно, опустив голову.
И ему стало её чуточку жаль.
На следующее утро он встретил Митьку на речке.
— Ты вчера что ей сказал? — спросил Фрол.
— А что? — усмехнулся Митька. — Правду.
Что она злая и завистливая.
Ты бы слышал, как она на меня кричала.
— Она плакала, — сказал Фрол.
Митька удивлённо поднял брови.
— Плакала? Наша Ульяна?
Да быть не может!
— Плакала, — повторил Фрол. — Ты знаешь, Митька, я думаю, она просто... просто ей тоже хочется дружить.
А она не умеет.
Она привыкла командовать.
Митька задумался. Потом засмеялся, тряхнул головой:
— Ну, если так, пусть идёт с нами рыбу ловить.
Только пусть не язвит.
Но когда они в тот вечер увидели Ульяну, стоящую на мостках с ведром, они не позвали её.
Они только прошли мимо, и она нарочито отвернулась, делая вид, что рассматривает облака.
Но закат пылал над рекой, и в его свете Ульяна казалась маленькой, рыжей и очень одинокой.
Фрол оглянулся.
Ему хотелось крикнуть ей: «Иди с нами!» — но язык не повернулся. Он ещё не знал, что настоящая дружба умеет прощать. Но до этого урока ему было далеко.
****
Семь лет пролетели, как один долгий день.
Фрол перестал считать годы — он считал удары молота, вёдра с водой, стога сена, морозные ночи и знойные дни.
Деревня стала его миром, а кузница — его домом.
Он больше не был тем тощим, настороженным мальчиком, который боялся каждого шороха.
Теперь это был высокий, широкоплечий парень, с тёмными глазами, в которых уже не было той детской растерянности, а только спокойная, твёрдая сила.
Руки его стали такими, как у Прокофия — жилистыми, покрытыми сеткой мелких шрамов и въевшейся сажей, которую не отмывал ни мыло, ни щёлок. Ладони были грубыми, но пальцы — удивительно ловкими. Прокофий говаривал, глядя на его работу:
— Из тебя вышел бы толк, Фрол.
У тебя рука лёгкая, но тяжёлая.
Я так не умел в твои годы.
Фрол улыбался в ответ и молчал.
Он научился ковать всё — от подков до плужных лемехов, от дверных петель до хитрых замков, которые Прокофий заказывали соседние сёла. Он знал, когда железо готово, по его цвету — от тёмно-красного до белого каления.
Он слышал металл, как слышат музыку.
Летом, когда кузница затихала из-за жары, Фрол работал в поле. Коса в его руках пела — широко, свободно, оставляя за собой ровные ряды.
Он стал лучшим косцом в деревне, и мужики просили его в помочь, когда не справлялись.
Он никогда не отказывал.
В доме его уже не считали приёмышем.
Аксинья называла его «сынок», гладила по голове, поила парным молоком и пекла ему пирожки с капустой — от души, не потому что надо. Когда он возвращался с работы, она заглядывала в глаза:
— Устал, Фролушка? Ты поешь, поешь, силы нужны.
Прокофий, хоть и был скуп на слова, по-своему ценил парня. Однажды вечером, когда они сидели на крыльце и курили, он вдруг сказал:
— Ты, Фрол, оставайся. Хозяйство у нас большое, а мне одному не справиться. Я тебя как сына воспринимаю.
Ты на меня не серчай, что я суров был.
Фрол кивнул. Он не умел говорить о чувствах, но внутри всё перевернулось.
Впервые за семь лет он услышал слова, которых ждал.
Ульяна стала взрослой.
Из угловатой, вечно язвящей девочки она превратилась в статную, высокую девушку с ярко-рыжими волосами, которые она теперь носила не в косичках, а в тяжёлой косе, падающей на спину.
Она была красивой — все в деревне это знали.
И она знала это тоже. Парни заглядывались на неё, но она только фыркала и отворачивалась.
Ей никто не нравился.
Вернее, она никому не давала понять, что кто-то ей нравится.
Но с Фролом она по-прежнему враждовала. Уже не по-детски, а по-взрослому — зло и обиженно.
Она придиралась к каждой мелочи.
— Ты опять сапоги не счистил, — говорила она, когда он входил в дом. — Грязь по всему полу.
— Я счистил, — спокойно отвечал Фрол.
— Счистил он! Глянь, сюда — она тыкала пальцем в порог, где действительно была пара комьев.
— Это что, не грязь?
Фрол молча подходил, брал тряпку и убирал.
Он знал: если начать спорить, она разойдётся, придумает ещё десять претензий. Лучше сделать вид, что он виноват, и тогда она успокоится. Но иногда её злость заходила слишком далеко.
***
В один из летних вечеров, когда Фрол чинил крышу курятника, Ульяна подошла снизу и смотрела, как он ловко забивает гвозди, держась одной рукой за стропила.
Его рубашка задралась, открывая загорелую спину с проступившими мышцами. Ульяна смотрела и вдруг почувствовала, как щёки стали горячими.
Она рассердилась на себя, на него, на весь мир.
— Ты бы хоть прикрылся, — буркнула она.
— Как мужик голый ходишь.
— Я не голый, — удивился Фрол.
— Рубашка на мне.
— Задница видна, — отрезала Ульяна и ушла, громко хлопнув калиткой.
Фрол пожал плечами и продолжил работу.
Он привык, что она злится, и не искал причины.
Но Аксинья видела всё.
Она перехватывала взгляды дочери, её частые вспышки, её нервное молчание за столом. Однажды, когда Фрол ушёл в кузницу, Аксинья взяла Ульяну за плечо и тихо спросила:
— Ты чего на него взъелась, дочка?
Он тебе обиду какую сделал?
Ульяна отдёрнула плечо:
— Ничего он не сделал.
Просто... он везде. Всё время.
И мамка его жалеет, и папка хвалит. А я... я устала.
— Устала врать, — строго сказала Аксинья. — Ты не сердись на него, Ульяна. Он хороший.
И он нам не чужой.
Ульяна ничего не ответила.
Она ушла в свою комнату и долго смотрела в окно, на кузницу, откуда доносился звон железа
. И на сердце у неё было тяжело, потому что Аксинья была права — она не злилась. Она просто не знала, как признаться самой себе, что этот тихий, сильный парень с тёмными глазами давно уже стал для неё больше, чем просто работник.
****
Вечерами, как и раньше, приходил Митька.
Он тоже вырос — стал коренастым, вечно смешливым парнем, с пушистыми усами, которые он отращивал с гордостью.
Он приносил то свежей рыбы, то банку мёда, то весть из города — в Митьке жила неутомимая любовь к новостям, и он знал всё, что происходило в районе.
Они забирались на сеновал.
Там пахло сухой травой, пыльцой и летним теплом.
Сено хрустело под спиной, и они лежали, задрав головы, глядя в открытые ворота на небо.
— Слышал, война где-то там, на западе, — говорил Митька. — Батя говорил, что наши с немцами воевали уже, а теперь опять неспокойно.
— Мне Прокофий говорил, — отвечал Фрол. — Он письмо из города получил.
Говорят, фронт близко.
— А ты пойдёшь, если позовут? — Митька поворачивал голову и смотрел на Фрола.
Фрол молчал. Он смотрел на звёзды — они были такие же, как в ту первую ночь, когда он приехал в деревню.
Только теперь он знал их названия. Медведица, Полярная, созвездие Лебедя.
— Пойду, — сказал он наконец. — Я в кузнице всё умею, меня думаю возьмут.
— А я — не знаю, — вздыхал Митька. — Меня с моими руками, которыми можно только коров доить.
Хотя, может, обозником возьмут.
Они замолкали.
В такие минуты дружба была крепче любой верёвки.
Они знали друг друга лучше, чем свои семьи.
Митька знал, что Фрол до сих пор хранит мамин платок под подушкой, что он не выносит запаха несвежего хлеба и что каждую весну он сажает на пригорке у речки полевые цветы — те самые, что любила его мать.
Фрол знал, что Митька боится высоты, но никогда не признаётся в этом; что он ухаживает за соседской девкой Нюшкой, но не говорит ей ни слова; что он мечтает стать шофёром и водить грузовики.
— Ты с Ульяной как? — вдруг спросил Митька.
— Нормально, — пожал плечами Фрол. — Ворчит, но я привык.
— А она на тебя смотрит, — сказал Митька хитро.
— Я заметил. Ты дурак, что не видишь.
— Она на всех так смотрит, — отмахнулся Фрол.
— Она гордая.
— Гордая-то гордая, — усмехнулся Митька. — А сердце не обманешь. Ты бы к ней пригляделся.
Хорошая девка, только колючая.
Фрол не отвечал. Он думал о другом.
Ему казалось, что Ульяна — это часть его жизни, которая будет всегда, как кузница, как река, как этот сеновал.
Он не представлял себя без неё, но не мог назвать это чувство.
Может, просто привык. А может — боялся, что если признает, то потеряет всё.
Они лежали на сене, молчали, и где-то далеко за лесом слышались первые грозовые раскаты — та самая чёрная гроза, которая собиралась много лет, набирала силу, чтобы однажды обрушиться на их тихий мир.
Фрол закрыл глаза.
Он чувствовал спиной тёплое сено, слышал дыхание Митьки, и думал: «Хорошо. Здесь хорошо. Пусть так будет всегда».
Но он знал, что лето кончается.
И что за ним придёт осень, а за осенью — что-то новое, страшное или светлое, но обязательно другое. Он чувствовал это кожей, как чувствуют приближение дождя.
— Мить, — позвал он тихо.
— А?
— Ты как думаешь, я здесь свой или чужой?
Митька долго молчал. Потом перевернулся на бок и посмотрел на друга в темноте.
— Свой, — сказал он твёрдо. — Как я. Как этот сеновал. Как речка. Ты — наш, Фрол.
Ты понял?
Фрол улыбнулся.
Ему не нужно было больше ничего.
Они замолчали, и над деревней плыли звёзды, такие далёкие, такие близкие, обещающие вечность. А в кузнице, за закрытыми дверями, остывал горн, ожидая нового дня, нового огня и новых ударов молота по раскалённому железу.
Продолжение следует .
Глава 3