Рассказ.Глава 3.
Тот день начался как все.
Фрол встал в четыре утра , умылся ледяной водой из рукомойника, перекрестился на икону и вышел в кузницу.
Утро было тихим, даже слишком тихим — птицы не пели, ветер не шевелил листву на берёзах, и небо затянуло плотной серой пеленой, которая висела низко, почти касаясь крыш.
Прокофий уже раздул горн.
Он стоял спиной к двери, и Фрол сразу заметил, что старик сегодня молчаливее обычного.
Обычно он бурчал что-то себе под нос, покрикивал на мехи, ругал уголь. А сегодня он просто ковал, размеренно и тяжело, будто пытался выбить из железа что-то, что сидело у него внутри.
— Доброе утро, — сказал Фрол, беря клещи.
Прокофий не ответил
. Он ударил молотом ещё раз, потом опустил его и вытер лицо рукавом. Только тогда Фрол увидел, что глаза у него красные, будто он не спал всю ночь.
— Ты чего, Прокофий Петрович? — спросил Фрол встревоженно.
Кузнец тяжело вздохнул, положил молот на наковальню и повернулся к нему.
В его взгляде было что-то, чего Фрол никогда не видел раньше — страх. Тот самый страх, который появляется только тогда, когда рушится всё, что было привычным.
— Фрол, — сказал Прокофий глухо, — война.
Фрол замер
. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, чёрное, как остывший уголь. Он слышал это слово раньше — Митька говорил о каких-то боях на западе, по радио передавали тревожные сводки.
Но это было далеко, там, за лесами и городами. Это не касалось их, не касалось сеновала, речки, коров и кузницы.
— Война? — переспросил он, хотя отлично расслышал. — С кем?
— С немцем, — ответил Прокофий.
— Сегодня ночью напали. По радио сказали. Теперь всех мужиков заберут. И тебя, Фрол.
И меня, если годы не пожалеют.
Фрол смотрел на раскалённый металл, который лежал на наковальне и медленно остывал, меняя цвет с белого на тёмно-красный.
Он думал о том, что ещё вчера он подковывал лошадь для соседа, а сегодня мир вдруг перевернулся.
Он не испугался. Странно, но в груди не было страха — была пустота, которую нужно было чем-то заполнить.
— Когда? — спросил он.
— Повестки скоро придут, — Прокофий отвернулся к горну и принялся гасить огонь.
— Сегодня или завтра.
Я пойду в сельсовет, узнаю.
Он больше ничего не сказал.
Фрол стоял неподвижно и смотрел на остывающий металл, который теперь нужно было перековать заново, потому что он потерял форму. И впервые он подумал, что и его жизнь теперь нужно будет ковать заново.
****
В доме было тихо.
Аксинья сидела у печи и плакала, закрыв лицо фартуком.
Ульяна стояла у окна, прижав ладони к стеклу, и смотрела на улицу, где уже собирались мужики у сельсовета. Она не плакала, но лицо её было бледным, а губы сжаты в тонкую линию.
— Фрол, — сказала она, не оборачиваясь, — ты пойдёшь?
— Пойду, — ответил он. — Я должен.
Она резко обернулась. Глаза её блестели, но слёз не было — только гнев, такой знакомый, такой родной.
— Должен? — переспросила она с вызовом.
— А кому ты должен? Этой деревне? Отцу Прокофию? Мне?
Ты не обязан, Фрол. Ты же не крестьянский сын, ты городской. Мог бы остаться, помочь отцу в кузнице.
— Я городской? — Фрол улыбнулся, но улыбка вышла горькой.
— Ульяна, я здесь с девяти лет.
Я знаю каждую травинку, каждую доску в этом доме. Я стал деревенским больше, чем ты.
И я пойду, потому что если я останусь, я не смогу смотреть тебе в глаза.
Она подошла к нему вплотную.
Её рыжая коса тяжело лежала на плече, и от неё пахло полевыми цветами и мылом.
Она смотрела на него снизу вверх — она была чуть ниже — и в её взгляде было что-то, чего он никогда раньше не видел.
Не злость, не насмешку.
Что-то тёплое, тревожное, почти нежное.
— Глупый, — прошептала она. — Ты всегда был глупым.
И неожиданно она прижалась к нему.
Коротко, резко, будто испугавшись, что кто-то увидит. Она уткнулась лицом в его грудь и замерла на секунду, а потом оттолкнула и выбежала из комнаты.
Фрол стоял, чувствуя на рубашке следы от её ладоней и странное тепло, которое разлилось по телу.
Он не понял, что это было — прощание или признание?
Но сердце забилось быстрее, и он вдруг осознал, что ему страшно уходить не от войны, а от этого дома, от этой рыжей, колючей девушки, которую он считал просто частью своей жизни, а она оказалась чем-то большим.
Вечером, когда солнце клонилось к закату, заливая деревню багряным светом, пришёл Митька.
Он был бледен и взволнован, но глаза его горели тем же огнём, что и у Фрола.
— Ну что? — спросил он, хлопнув друга по плечу. — Решил?
— Решил, — ответил Фрол.
— И я, — Митька улыбнулся, хотя улыбка вышла кривой. — Вместе пойдём. Как в старые времена.
Помнишь, мы на речку бегали?
Вот и теперь — вместе.
Они сели на крыльцо. Где-то вдалеке гремело — гроза приближалась, но была ещё далеко. Воздух стал тяжёлым, набухшим, пахло озоном и мокрой землёй.
— Знаешь, Фрол, — сказал Митька, глядя в небо, — я никогда не видел войны. И не хочу.
Но если нужно — я пойду. Потому что я не могу сидеть здесь, когда другие воюют.
— Я тоже, — ответил Фрол. — Я в кузнице всё умею.
Меня в ремонтники возьмут или в оружейники.
Я пригожусь.
Они замолчали.
Митька полез в карман и достал кисет с махоркой, свернул цигарку и закурил.
Фрол смотрел на него и вдруг подумал: «А ведь мы могли бы просто жить. Ловить рыбу, косить траву, пить квас.
Но мы не можем.
Потому что там, на западе, горит земля».
— Ульяна приходила? — спросил Митька.
— Приходила, — кивнул Фрол.
— Ну и что?
— Ничего. Обняла и убежала.
Митька усмехнулся:
— Вот дура. Вместо того чтобы сказать, что любит, обнимает и убегает.
Ты бы к ней сходил, Фрол.
Вдруг не вернёшься.
Фрол молчал. Он знал, что Митька прав. Но он боялся. Боялся подойти, боялся услышать то, что может изменить всё. Или наоборот — не услышать ничего.
*****
Ночью гроза разразилась.
Она пришла неожиданно — ветер рванул с такой силой, что слетели ставни, и дождь хлынул стеной, заливая землю, небо, крыши.
Фрол не спал. Он сидел на кровати в каморке и слушал, как гром бьёт над головой, как молнии разрывают тьму, освещая на мгновение всю комнату.
Вдруг дверь скрипнула.
На пороге стояла Ульяна — мокрая, в ночной рубашке, босиком.
Волосы её растрепались, и она была такой маленькой, такой беззащитной в этом грохоте.
— Фрол, — сказала она, и голос её дрожал, — я боюсь.
Он встал, подошёл к ней.
Она не отступила, как делала всегда, а шагнула ему навстречу и прижалась, как тогда, днём, но теперь не убежала.
Она стояла, дрожа, и он обнял её, чувствуя, как её тело бьёт мелкая дрожь.
— Не бойся, — сказал он. — Я здесь.
Она подняла голову, и в свете очередной молнии он увидел её глаза — полные слёз и того, чего он так боялся и так хотел.
— Фрол, — прошептала она, — ты вернёшься?
— Вернусь, — ответил он, и в голосе его была такая твёрдость, что она поверила.
Она поцеловала его — быстро, в щёку, и выбежала из каморки, оставив его стоять под грохот грозы, чувствуя на губах её солёные слёзы, смешанные с дождём.
***
Утром небо очистилось.
Солнце взошло яркое, ослепительное, и земля пахла свежестью, но в этой свежести чувствовалась тревога.
Прокофий вернулся из сельсовета и молча положил на стол две повестки — одну для себя, другую для Фрола.
Завтра они должны были явиться в военкомат.
Фрол взял бумагу, сложил её и положил во внутренний карман рубахи, рядом с маминым платком.
Он вышел на крыльцо и посмотрел на чистый луг, на речку, которая ещё не успокоилась после вчерашнего дождя. Где-то за домами мычали коровы, и этот звук был таким привычным, таким мирным, что Фрол зажмурился, пытаясь запомнить его навсегда.
Он знал: эта мирная жизнь кончилась.
Завтра он уйдёт, и может быть, не вернётся никогда.
Но он не жалел. Потому что за спиной у него был дом, который он полюбил, люди, которые стали его семьёй, и девушка с рыжими волосами, которая научила его любить и бояться одновременно.
— Прощай, — прошептал он в сторону дома. — Я вернусь.
И чёрная гроза, которая висела над их судьбами семь лет, наконец разразилась, чтобы уступить место чему-то новому — страшному, неизведанному, но неизбежному.
Где-то вдалеке загудел паровоз, и Фрол почувствовал, что война уже здесь.
Она уже в его груди, в его памяти, в его будущем.
****
Солнце ещё не встало, когда Фрол вышел из дома.
Небо на востоке только начинало светлеть, разливаясь бледно-розовым, но воздух уже был пропитан утренней прохладой и запахом росы. Он стоял на крыльце, прижимая к груди вещевой мешок, который собрала Аксинья — две рубахи, теплые портянки, краюха хлеба, кусок сала и мамин платок, который он сунул на самое дно, чтобы не потерять.
За спиной послышались шаги.
Прокофий вышел, застегивая на ходу старую шинель, которую ему выдали ещё в гражданскую.
Он выглядел старше своих лет — седина в бороде стала почти белой, лицо осунулось, под глазами легли глубокие тени.
Но держался он прямо, и в его походке чувствовалась прежняя кованая твердость.
— Готов? — спросил он коротко.
— Готов, — ответил Фрол.
Они не смотрели друг на друга — оба боялись, что увидят в чужих глазах слишком много
. Вместо этого они стояли рядом, глядя на утреннюю улицу, где уже собирался народ. К сельсовету, где должна была пройти отправка, стекались мужики со всей деревни — кто в старых солдатских шинелях, кто в простых пиджаках, кто с узлами, кто с чемоданами. Женщины плакали, дети жались к ногам, старики крестили уходящих.
Из дома вышла Аксинья.
Она была в темном платке, и лицо её было мокрым от слёз, но она держалась мужественно, как держатся женщины в деревне — сжав губы, не позволяя себе разрыдаться.
Она подошла к Фролу и положила руку ему на плечо.
— Фролушка, — сказала она, и голос её дрогнул, — ты береги себя
. Не лезь на рожон.
Ты у нас один такой... Мы тебя ждать будем. Всегда.
— Спасибо, тётя Аксинья, — тихо ответил Фрол.
— Я вернусь. Обещаю.
Она перекрестила его, истово, трижды, и прижала к себе. Он почувствовал запах её стряпни, тепла, уюта — всего того, что он называл домом
. На миг ему захотелось остаться, не идти, но он переборол себя.
В дверях показалась Ульяна.
Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на Фрола широко раскрытыми глазами.
Она была бледна, даже веснушки на её лице казались бледнее обычного.
Рыжие волосы она заплела в тугую косу и свернула на затылке короной — так она делала только по праздникам.
На ней было ситцевое платье в белый горошек, которое она берегла для особых случаев.
Фрол никогда не видел её такой.
Она шагнула к нему, и он заметил, как дрожат её руки
. Она хотела что-то сказать, но губы её не слушались.
Тогда она просто подошла и протянула ему маленький холщовый мешочек на шнурке.
— Возьми, — сказала она, и голос её звучал глухо, будто она сдерживала рыдания. — Это крестик.
Моя бабушка носила. Он серебряный, с молитвой.
Я хочу, чтобы он был с тобой.
Фрол взял мешочек.
Он был тёплым — Ульяна держала его в ладонях, сжимала, пока он стоял на крыльце.
Он развязал шнурок и вынул маленький серебряный крестик на тонкой цепочке. На обратной стороне была выгравирована надпись — такие мелкие буквы, что он не смог разобрать.
— Спасибо, Ульяна, — сказал он, и голос его вдруг охрип. — Я... я буду носить его. Всегда.
Она шагнула к нему, обняла за шею, и он почувствовал, как она дрожит всем телом, как её слёзы падают ему на плечо.
Он обнял её в ответ, чувствуя, как что-то сжимается внутри, как боль разливается по груди.
— Ты вернись, — прошептала она.
— Слышишь, Фрол? Ты должен вернуться.
Я тебя... — она замялась, но потом выдохнула, будто бросаясь в воду, — я тебя люблю, дурак.
Он отстранился, заглянул ей в глаза.
В них блестели слёзы, но в глубине горел тот самый огонь, который он знал с детства — упрямый, сильный, живучий.
Он улыбнулся, впервые за последние дни, и сказал:
— Я вернусь. Я обещаю тебе.
Он надел крестик на шею, спрятал под рубаху, и почувствовал, как серебро коснулось его груди — холодное, но в то же время согревающее, как будто частичка Ульяны осталась с ним навсегда.
*****
На площади у сельсовета уже стояла подвода, которую должны были довезти их до станции.
Фрол увидел Митьку — тот стоял с отцом и матерью, держал на плече тощий мешок и улыбался во весь рот, хотя глаза его были красными.
— Фрол! — закричал он, размахивая свободной рукой.
— Давай сюда! Мы рядом будем!
Фрол подошёл, и они стукнулись кулаками — как в детстве, когда заключали союз на речке
. Митька был бледен, но держался бодро, даже подшучивал:
— Ну что, брат, идём немецкую сталь пробовать? Твоя-то, кузнечная, небось крепче будет.
— Крепче, — улыбнулся Фрол. — Я её на совесть ковал.
Они обнялись, крепко, по-мужски, и Митька шепнул на ухо:
— Ты нашу Ульяну береги. Я видел, как она на тебя смотрела.
Если ты не вернёшься, разобьёт ей сердце.
— Вернусь, — твёрдо сказал Фрол. — Мы оба вернёмся.
Подвода тронулась.
Фрол сидел на мешках рядом с Прокофием и Митькой, и смотрел, как деревня медленно уплывает назад.
Он видел крышу кузницы, которая блестела на солнце, видел свой сеновал, где они с Митькой лежали по ночам, видел огороды, поля, луг, который он косил своим потом.
На краю деревни стояли женщины.
Он разглядел Аксинью и Ульяну — они стояли рядом, и Ульяна махала ему рукой, высоко подняв её над головой, как будто хотела дотянуться до самого неба.
Он тоже поднял руку и помахал ей в ответ, и в этот момент понял, что оставляет здесь не дом, не хозяйство, а самое дорогое — свою любовь, которая наконец-то нашла его, но обрекла на разлуку.
Когда деревня скрылась за пригорком, Фрол отвернулся и достал мамин платок. Он прижал его к лицу и вдохнул знакомый запах — уже почти угасший, но всё ещё живой. Он прошептал:
— Мама, помоги мне. Я буду сильным. Как ты велела.
*****
На станции было шумно и тревожно.
Эшелоны уходили один за другим, паровозы шипели паром, колёса стучали по рельсам.
Фрол и Митька стояли в очереди к составу, который должен был увезти их на запад. Прокофий ушёл куда-то вперёд, оставив их вдвоём.
— Страшно? — спросил Митька.
— Нет, — ответил Фрол. — Просто... не знаю.
— Я тоже, — признался Митька. — Но мы же вместе, Фрол.
Значит, ничего не страшно.
Они сели в вагон — тесный, пропахший махоркой и потом, набитый мужиками.
Фрол нашёл место у окна. Когда поезд тронулся, он прильнул к стеклу и увидел, как мимо проплывают берёзы, как мелькают телеграфные столбы, как с каждой секундой его деревня становится всё дальше, всё недоступнее.
Он знал, что едет в неизвестность.
Что там, за горизонтом, его ждёт огонь, который не похож на горн, и холод, который не похож на зимний.
Но он знал и другое: внутри него горит тот же огонь, который он раздувал в кузнице — ровный, сильный, неугасимый.
Он сжал в кармане крестик, который дала Ульяна, и закрыл глаза.
Поезд стучал колёсами, унося его в другую жизнь, где всё было страшным и неизвестным, но где он должен был выжить.
— Я вернусь, — прошептал он в грохот колёс. — Обязательно вернусь.
А за окном всё так же плыли берёзы, и небо над ними было ясным, почти мирным, как будто войны вовсе не существовало. Но где-то там, на западе, уже грохотали орудия, и чёрная гроза надвигалась, чтобы изменить всё — и его, и Ульяну, и весь их мир навсегда.
****
Поезд шёл трое суток.
Фрол потерял счёт времени — оно спрессовалось в один долгий, тягучий день, который сменялся бессонной ночью под стук колёс.
В вагоне было душно, пахло потом, махоркой и пресным хлебом. Мужики играли в карты, травили байки, кто-то тихо пел, но большинство молчало, глядя в тёмное окно, за которым проплывали чужие поля, чужие сёла, чужая жизнь.
Фрол сидел у окна и сжимал в ладони крестик, который дала Ульяна.
Он вспоминал её лицо, её рыжие косички, её колючий голос, который теперь казался самым родным звуком на свете.
Он думал о том, что оставил там, в деревне, не просто дом — он оставил свою душу, которая осталась лежать на сеновале, где пахло сухой травой и свободой.
— Ты чего задумался? — спросил Митька, подсаживаясь рядом. — Ульяну вспоминаешь?
Фрол улыбнулся, не открывая глаз:
— А ты свою Нюшку?
— Нюшка — она хорошая, — вздохнул Митька.
— Только я ей даже не сказал ничего. Думал, успею. А теперь, гляди, может, не увидим больше.
— Увидим, — твёрдо сказал Фрол. — Мы оба увидим.
Митька похлопал его по плечу и ничего не ответил.
Он знал, что друг прав — верить нужно до конца, даже когда внутри поселяется холод.
*****
На пятый день поезд остановился в чистом поле.
Фрол выглянул — вокруг простиралась выжженная земля, чёрная, с редкими кустами и глубокими воронками от снарядов.
Запах был странным — горелым, кислым, с примесью чего-то металлического, что резало нос.
— Выгружаемся! — крикнул кто-то из офицеров, прыгая на землю. — Быстро, живей!
Фрол спрыгнул с подножки и увяз ногами в рыхлой, сухой земле. Митька приземлился рядом, оглянулся и присвистнул:
— Ну и места. Ни травы, ни деревьев. Только гарь.
Они построились в колонну и двинулись к небольшому лесу на горизонте
. Небо над ними было низким, серым, и где-то далеко слышалась артиллерийская канонада — глухие, ровные удары, похожие на удары молота по наковальне.
Фрол слушал этот звук и вдруг понял, что он знаком. Это был тот же ритм, которым он ковал железо семь лет.
Только теперь этим ритмом убивали.
Их распределили по частям.
Митьку, как сильного и молодого, отправили в пехоту
. Фрола, как кузнеца, оставили при ремонтной мастерской — чинить оружие, инструменты, телеги.
Он пытался возразить, просился вместе с другом, но офицер только отмахнулся:
— Ты нужнее здесь, парень. Твои руки важнее, чем твоя пуля.
Фрол остался.
Он стоял среди разбитых телег и ржавых лопат и смотрел, как Митька уходит с колонной на передовую. Митька обернулся, крикнул, размахивая руками:
— Фрол! Жди меня!
Вернусь — расскажу, как немцев бил!
Фрол крикнул в ответ:
— Я здесь! Буду ковать тебе сапоги на заказ!
Береги себя!
Митька засмеялся, махнул на прощание и исчез за поворотом. А Фрол остался стоять среди чужих людей, среди чужого железа и смотреть вслед единственному человеку, который был ему по-настоящему близок на этой войне.
****
Ремонтная мастерская разместилась в старом сарае на краю леса.
Фрол с первых дней показал себя лучшим — он мог починить что угодно: от затвора винтовки до оси телеги.
Руки его помнили огонь и металл, они жили своей жизнью, независимо от головы.
Когда вокруг рвались снаряды, он не вздрагивал — он продолжал стучать молотком, затягивать болты, ровнять сталь.
— Ты откуда такой выносливый? — спросил его старый мастер, дядька Егор, кривой на один глаз.
— Ничего не боишься?
— Боюсь, — честно ответил Фрол. — Но я привык.
Я в кузнице вырос.
— Кузница — она для жизни, — усмехнулся Егор. — А тут — смерть. Привыкнуть нельзя.
Они работали по ночам, при свете коптилок, когда фронт затихал.
Фрол часто думал о Митьке.
Каждое утро он спрашивал у связистов, не пришла ли весть от пехотной роты, в которой служил друг.
Но связисты только качали головами:
— У нас приказы, а не имена. Жди.
И Фрол ждал.
****
Прошло три недели.
За это время он починил сотни винтовок, десятки пулемётов, несколько орудий. Он научился не смотреть на лица раненых, которые иногда заходили в сарай за водой или перевязкой.
Он научился не слушать, как кричат люди в соседней землянке. Он закрылся в себе, как раковина, и только по ночам, когда никто не видел, он доставал мамин платок и крестик Ульяны и смотрел на них, как на единственное доказательство того, что у него была другая жизнь.
Однажды утром пришёл посыльный и бросил записку:
— Для тебя, кузнец. От пехоты.
Фрол развернул бумагу.
Это был грязный, мятый листок, исписанный карандашом. Он узнал почерк — Митька учился плохо, но буквы выводил тщательно, как старательная девочка.
«Фрол, живой пока. Второй бой был, страшно, но держимся. Ты там, не скучай. Тут одного нашего убили, я снаряды подносил.
Думаю о деревне, о реке и о тебе.
Ты куй там свои железяки, а я немцев бить буду. Увидимся после победы. Твой друг Митька»
Фрол перечитал записку три раза.
На душе стало легче — Митька жив, Митька держится, Митька верит. Он сунул записку в карман, рядом с крестиком, и пошёл к горну.
****
Но через две недели пришла другая весть.
Фрол стоял у наковальни и правил полозья для саней, когда в сарай вбежал связист, запыхавшийся, с мокрым от пота лицом.
— Ты — Фрол? — спросил он, хватая его за плечо.
— Я, — ответил Фрол, чувствуя, как внутри холодеет.
— Там твой товарищ... Митька... он ранен. Сильно
. Лежит в медсанбате, в двух километрах отсюда.
Успеешь — увидишь.
Фрол бросил молот и побежал.
Он не слышал, как кричал ему вслед Егор, не чувствовал, как ветер хлещет по лицу.
Он бежал, спотыкаясь о корни и камни, через лес, мимо воронок, мимо разбитых пушек, с одним только желанием — успеть
. Он бежал так, как никогда не бегал в детстве, когда они с Митькой соревновались на лугу.
Медсанбат оказался в землянке, накрытой брезентом.
Внутри пахло кровью, йодом и гнилью.
Фрол ворвался внутрь, пробежал мимо носилок, мимо столов с инструментами, пока не увидел знакомый вихрастый затылок.
Митька лежал на койке, бледный, как полотно.
Глаза его были открыты, но взгляд был мутным, каким-то далёким. Фрол упал на колени рядом с койкой и взял его руку. Рука была холодной, слабой, безжизненной.
— Митька, — прошептал он. — Митька, я здесь.
Ты слышишь меня?
Митька медленно повернул голову. Губы его дрогнули, пытаясь улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса боли.
— Фрол... — выдохнул он.
— Ты пришёл... А я думал... не увижу...
— Не говори глупостей, — сказал Фрол, сжимая его руку. — Ты выживешь. Мы ещё на рыбалку пойдём.
Помнишь? На старый плот.
— Помню, — прошептал Митька. — И сеновал... и звёзды... Фрол, ты... ты не бросай Ульяну
. Она... она хорошая. Она тебя любит.
— Я знаю, — ответил Фрол, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я вернусь к ней. Мы оба вернёмся.
Митька закрыл глаза. Он долго молчал, и Фрол боялся, что друг ушёл, но Митька вдруг открыл глаза снова и прошептал:
— Ты только... не умирай, Фрол.
Ты должен... жить за нас двоих.
Он закашлялся, и изо рта потекла тёмная кровь. Санитарки подбежали, оттолкнули Фрола, начали делать что-то, но он уже знал — бесполезно. Митька умирал. Его друг, его брат, его единственная ниточка к той жизни, которую он оставил, уходил у него на глазах.
Фрол стоял в углу, прижавшись спиной к сырой стене, и смотрел, как санитарки накрывают Митьку простынёй. Он не плакал. Он не мог плакать. Внутри него что-то разорвалось, и вместо боли там образовалась пустота — чёрная, бесконечная, как та гроза, которая много лет назад пришла в его жизнь.
Он вышел из землянки. Солнце клонилось к закату, и небо было кроваво-красным.
Фрол упал на колени посреди чужого леса, поднял голову к небу и закричал.
Он кричал так, как не кричал никогда в жизни — выл, как зверь, сдирая голосовые связки, выплёскивая всю боль, накопившуюся за годы.
— За что?! — кричал он в пустое небо. — За что, мама? Почему он? Почему не я?!
Но небо молчало. Только где-то далеко продолжали грохотать орудия, и этот грохот был бесконечным, как его горе.
Он сидел на холодной земле, пока не стемнело.
Потом поднялся, вытер лицо рукавом и пошёл обратно в мастерскую. Ему нужно было работать. Он должен был работать, чтобы не сойти с ума.
Он должен был ковать железо, ремонтировать оружие, убивать врагов. Потому что теперь он жил не за себя.
Он жил за Митьку.
В ту ночь он не спал. Он сидел у горна, смотрел на огонь и ковал. Он ковал подковы, ковал лемехи, ковал гвозди — что угодно, лишь бы не думать. Но перед глазами всё время стояло лицо Митьки, его улыбка, его голос: «Ты должен жить за нас двоих».
Фрол остановился, взял молот и ударил по наковальне так сильно, что искры разлетелись во все стороны.
— Я буду жить, — сказал он громко. — Я выживу. И я вернусь.
Ты слышишь, Митька? Вернусь!
Ветер завыл в щелях сарая, и ему показалось, что кто-то ответил ему из темноты. Может, это был ветер. А может — душа друга, которая осталась рядом, чтобы охранять его до самого конца.
Фрол взял крестик Ульяны, прикоснулся губами к холодному серебру и прошептал:
— Я вернусь. Жди меня.
Продолжение следует .
Глава 4