В предыдущей главе
Летом 1914 года разбогатевший Иван Савельев уверенно управляет хутором, где появились новые амбары, дорогая импортная техника и батраки. У него и Марфы родился второй ребенок. Иван намерен приучить Колю к крестьянскому труду и больше не держит зла на тестя, искренне радуясь успехам старшего сына Егора в гимназии.
Параллельно миллионщики Гордей Ширяев и Макар Анисимов планируют масштабную скупку акций сибирской золотодобычи. Их триумф прерывает внезапная весть о начале Первой мировой войны, настигшая купцов на банкете. Начинается паника из-за угрозы разорения, но ее жестко пресекает Анна Панкратовна. Она приказывает спрятать капиталы и немедленно перевести мануфактуры на сверхприбыльные правительственные военные заказы.
Стартует мобилизация. Иван получает казенную отсрочку от фронта как поставщик провианта. Он осознает, что эту бронь тайно купил Ширяев, чтобы уберечь Марфу и хозяйство, из-за чего Иван мучается от тяжелой вины перед уходящими воевать земляками. Марфа в ужасе боится будущего призыва Егора, но Иван уверен: капиталы деда надежно спрячут юношу от окопов. Настоящие же потрясения предрекаются Анне Панкратовне.
Глава 36
Август 1914 года обрушился на Российскую империю сводящим с ума патриотическим угаром. Газеты пестрели кричащими заголовками о скором и неминуемом разгроме «германца», на городских площадях гремели военные оркестры. А в храмах непрерывно служили молебны о даровании победы русскому христолюбивому воинству.
Этот массовый порыв, объединивший на короткое время всю страну, не обошел стороной и казавшийся абсолютно неуязвимым особняк Гордея Ширяева.
Ранним утром Анна спустилась в малую столовую к завтраку. На длинном дубовом столе уже дымился свежесваренный кофе, в серебряных судках стыли горячие французские булочки с маслом.
Гордей Ильич, не обращая внимания на завтрак, сидел во главе стола и хмуро, с карандашом в руке, просматривал свежую прессу.
Анна окинула быстрым, привычно контролирующим взглядом просторную комнату и недовольно нахмурилась. За столом, вяло ковыряясь серебряной ложечкой в тарелке с овсянкой, сидел только Павел. Место его брата-близнеца, Ильи, пустовало.
— Доброе утро, Гордей Ильич, — холодно произнесла Анна, садясь за стол и грациозно разворачивая накрахмаленную салфетку.
Гордей лишь невнятно промычал что-то в ответ, перечеркивая карандашом какую-то цифру в газете.
— Проклятая война, — глухо пробасил он, не поднимая глаз. — Транспортные тарифы взлетели на четверть, вагонов для угля не сыскать... Государство всё под себя гребет.
Анна проигнорировала его жалобы. Ее взгляд остановился на пустом стуле.
— Где Илья? — строго спросила она, обращаясь к сыну.
Павел вздрогнул. Он странно побледнел, уткнулся носом в фарфоровую тарелку и нервно затеребил край скатерти.
— Я... я не знаю, maman, — сбивчиво ответил мальчик, не поднимая глаз. — Он еще спал, когда я проснулся. Наверное, нездоровится ему.
— Нездоровится? — Анна раздраженно звякнула кофейной чашечкой о блюдце. — В этом доме есть железное расписание. Месье Ришар опять позволил ему проспать утреннюю молитву и гимнастику? Я плачу этому швейцарцу жалованье не для того, чтобы он плодил в моем доме лень.
Она потянулась к серебряному колокольчику, чтобы вызвать слугу.
— Немедленно пошлите за гувернером. И пусть Илья спустится...
В этот момент высокие дубовые двери столовой с грохотом распахнулись. На пороге стоял месье Ришар — новый, педантичный швейцарский гувернер, нанятый Анной после трусливого Дюбуа. Обычно чопорный и невозмутимый швейцарец сейчас выглядел так, словно собственными глазами увидел привидение. Его седые волосы были всклокочены, а руки, сжимавшие какой-то измятый листок бумаги, мелко, жалко тряслись.
— Мадам... Монсье Ширяев... — заикаясь, пролепетал гувернер, делая неверный шаг в столовую и тяжело опираясь о спинку стула. — Беда... Mon Dieu, какая беда!
— В чем дело, Ришар? — Гордей Ильич недовольно опустил газету, сдвинув брови. — Говорите толком, не мямлите.
— Илья Гордеевич... Его нет в комнате, — гувернер сглотнул тугой ком в горле, протягивая Анне смятый листок. — Кровать даже не расстелена. Я нашел это на его подушке.
Анна Панкратовна выхватила бумагу из трясущихся рук швейцарца. Ее глаза быстро побежали по кривым, торопливым строчкам, написанным знакомым, еще не сформировавшимся юношеским почерком.
«Maman, папенька. Простите меня. Я не могу больше сидеть дома над латинскими учебниками, когда наше Великое Отечество в опасности, а мои старшие товарищи по гимназии уходят добровольцами. Я еду на фронт, бить германца за Веру, Царя и Отечество. Я приписал себе годы в бумагах. Я докажу всем, что я не кисейная барышня, а настоящий мужчина, достойный фамилии Ширяевых. Я вернусь с Георгиевским крестом или не вернусь вовсе. Ваш покорный сын, Илья».
Бумага со страшным, неестественным хрустом сжалась в тонком кулаке Анны. Вся ее великая машина Капитала, сейфы, телефонные станции и банковские счета, оказались абсолютно бессильны защитить ее семью от урагана настоящей войны. Ее сын, не знающий, как разжечь костер или почистить сапоги, сам отправился на фронт.
Кровь мгновенно отлила от лица Анны, оставив лишь белую, безжизненную маску.
— Где была охрана?! — ее голос вдруг сорвался на дикий визг. Она вскочила, с грохотом опрокинув тяжелый стул. — Где Ефим?! Где казаки у ворот?! Как мог ребенок, ночью выйти из запертого дома с чемоданом?!
Гордей Ильич попытался немедленно взять ситуацию под контроль и сохранить спокойствие.
— Анюта, не ори на прислугу, — басом, пытаясь успокоить бьющуюся в истерике жену, произнес Ширяев. — Пацан сбежал. Кровь взыграла от газет. Мужиком стать захотел, героем. Это ж не хуторской Егорка, это наш домашний балбес. Он дальше уезда не уедет. Я сейчас же в контору телеграфирую, на вокзал жандармов пошлю с его карточкой. Перехватят на первой же сортировочной станции, снимут с поезда за шиворот. Привезем, выпорем вожжами хорошенько, чтоб дурь из головы выбить, и вернем за парту.
Но Анна не слышала его успокаивающих, рациональных речей. Она резко, всем корпусом обернулась к мужу. Ее глаза, всегда искусно скрывавшие истинные эмоции, сейчас пылали безумной, всепоглощающей материнской яростью.
— Это ты виноват! — закричала она.. — Это всё ты, Гордей!
— Я?! — купец опешил от такого дикого обвинения.
— Ты! — Анна задыхалась от слез и злобы, ее лицо исказила гримаса ненависти. — Ты всё время, каждый божий день за обедом твердил им, что они «кисейные барышни»! Что они никчемные слабаки на фоне твоего драгоценного, выкормленного на свежем воздухе Егора! Ты искусственно взрастил в Илье этот комплекс ущемленной гордости! Он ушел на убой только ради того, чтобы доказать тебе, что он тоже мужик!
Гордей Ильич ничего не ответил. Он быстро накинул на плечи тяжелую медвежью шубу прямо поверх домашнего халата и выскочил из дома.
Ширяев ворвался в собственную контору на фабрике, как раненый зверь.Приказчики в страхе втянули головы в плечи.
— Звягин! — зарычал Ширяев, скидывая тяжелую шубу прямо на пол. — Телеграф ко мне! Срочно!
Старший приказчик, мелко трясясь, подбежал к столу с бланками:
— Кому отбивать депеши-с, Гордей Ильич?
— Всем!— Начальникам всех сортировочных станций, вплоть до Москвы и Киева! Полицмейстерам! Жандармским чинам! Комендантам призывных пунктов! Пиши: «Пропал гимназист, имя и фамилия, рост такой-то, глаза карие. Приметы: золотой брегет на цепочке». Фотографии его размножить и с курьерами по всем узловым станциям раскидать немедля!
— Батюшка, Гордей Ильич... — робко попытался возразить Звягин, нервно вытирая пот со лба. — Так ведь... Эшелоны воинские сейчас без расписания идут. Коменданты телеграммы частные откидывают, только военные ведомства читают.
— А ты подкрепи частную телеграмму! — взревел Ширяев, багровея. — Пиши: кто найдет и снимет мальчишку с поезда — получит тысячу рублей наличными на руки! Пять тысяч! Десять! Сыпь деньгами, Звягин! Покупай их с потрохами!
Тысячи рублей в тот же день полетели в бездонные карманы станционных начальников и чинов полиции. Телеграфные аппараты отбивали ширяевские мольбы и взятки по всей европейской части России.
К вечеру в контору прибежал взмыленный жандармский офицер. Гордей, не спавший весь день, бросился к нему.
— Нашли?!
— Никак нет, Гордей Ильич, — офицер виновато отвел глаза, сжимая в руках фуражку. — Ваши деньги мы коменданту Рязанского узла передали. Искали. Да только... бесполезно это.
— Как бесполезно?! Я весь город куплю!
— Не купите, — тихо, но твердо ответил жандарм. — Эшелоны воинские идут один за другим, сплошняком. В теплушках люди набиты как сельди в бочке. Коменданты с ног сбились, им не до беглых гимназистов. А фронтовые офицеры на таких добровольцев глаза закрывают — лишний штык в окопе не помешает. Никакой комендант не станет ради ваших тысяч тормозить литерный воинский состав.
Офицер развернулся и вышел в темноту.
Ширяев тяжело осел в кресло. Жандарм был абсолютно прав. Его сын бесследно растворился в этой серой, безликой солдатской массе, как крошечная капля воды в штормовом океане. Впервые в своей жизни Ширяев осознал раздавливающую истину: его всемогущий капитал — абсолютное ничто.
Пока Анна Панкратовна и Гордей сходили с ума от горя, купеческая и дворянская «элита» устраивала из великой народной трагедии циничный и невероятно модный светский спектакль.
Огромный, украшенный лепниной и зеркалами зал Дворянского собрания был спешно переоборудован под склад перевязочных материалов и благотворительный губернский комитет. Именно здесь, под сияющими хрустальными люстрами, теперь каждый день собирались первые дамы губернии, чтобы поиграть в «патриотизм». В центре зала суетился модный столичный фотограф, настраивая деревянную треногу и выставляя магниевую вспышку. Он должен был снять местных дам-патриоток для передовицы губернской газеты.
Пелагея Анисимова, как всегда жаждущая всеобщего внимания, стояла в самом первом ряду. Она, как и другие богатые дамы, была одета в ослепительно белоснежное платье сестры милосердия. Тончайший батист идеально подчеркивал фигуру, а на груди красовался вышитый из алого шелка крест. Волосы были элегантно убраны под белоснежную косынку, которая лишь выгодно подчеркивала ее сверкающие бриллиантовые серьги.
Зал благоухал сладкими, тяжелыми ароматами «Коти» и «Герлен». Дамы неспешно скатывали бинты из чистейшего льна, больше сплетничая и обсуждая наряды, чем работая. Пелагея с видом великой, скорбящей мученицы сложила пухлые ручки на груди, позируя фотографу.
— Чуть правее, Пелагея Гордеевна, сделайте милость! — суетился щуплый фотограф с черной накидкой, настраивая треногу. — И лицо... лицо, прошу вас, чуть более одухотворенное! Подумайте о судьбах Родины!
— Я и так о них думаю непрестанно, любезный, — капризно поджала губы Пелагея, слегка поворачивая голову, чтобы в объектив лучше попал свет от ее бриллиантовых серег. — Снимайте скорее, от этих бинтов у меня уже сохнет кожа на пальцах.
Вспыхнул ослепительный белый свет магния, по залу поплыл едкий сизый дымок.
— Ах, Пелагея Гордеевна, война — это так ужасно! Так невыносимо ужасно! — театрально закатив глаза, пропела стоявшая рядом дама-соседка, жена крупного военного подрядчика, поправляя выбившуюся из-под косынки напудренную прядь. — Столько крови, столько страданий наших мальчиков! Но я считаю, мы не должны оставаться в стороне от беды. Я вчера пожертвовала из личных средств на теплые фланелевые кальсоны для фронта. Мы, женщины, обязаны покорно нести свой крест в этот тяжелый час для Империи.
Пелагея Гордеевна снисходительно, с ядовитой, превосходной усмешкой посмотрела на соседку.
— Мой крест, слава создателю, находится в абсолютной безопасности, — самодовольно заявила она, поправляя золотой браслет поверх белоснежного рукава платья медсестры. — Мой супруг, Макар Иванович, вовремя подсуетился. Забрал на время моего Митеньку из этого солдафонского кадетского корпуса, пока ему тоже в голову дурь про фронт не ударила.
Пелагея понизила голос до заговорщицкого, полного злорадного торжества шепота, наклоняясь к собеседнице:
— А вот Анна Панкратовна, мачеха моя ледяная, допрыгалась со своей гордыней! Слыхали новость? Ее Илюшка, дурачок малолетний, гимназист сопливый, из дома ночью в товарной теплушке с солдатами на фронт сбежал! Наслушался сказок про героев! Гордей Ильич уже третий день с собаками его по станциям ищет, взятки сует, а всё без толку. И поделом ей, я считаю. Столько лет она перед отцом меня чернила, а теперь сама воет белугой! Бог шельму метит!
Собеседница Пелагеи побледнела и нервно прижала к губам свернутый бинт.
— Как можно-с, Пелагея Гордеевна... — пролепетала она, испуганно оглядываясь. — Ребенок ведь пропал. Не дай Бог, с мальчиком беда случится. Как же можно так радоваться чужому горю?
— А я не горю радуюсь, Марья Ивановна, я справедливости радуюсь! — фыркнула Пелагея, гордо вздернув подбородок и отворачиваясь.
Она грациозно отошла к другому столу, уверенная в своей правоте. Но стоило ей отвернуться, как дамы, стоявшие рядом, мгновенно сблизили головы в белоснежных косынках, и по залу зашуршал ядовитый, осуждающий шепот.
— Вы слышали? Какая вульгарность... — прошипела полная дама в пенсне, жена председателя земской управы. — Радоваться тому, что ребенок может погибнуть на фронте! И это сестра, пусть и по отцу.
— Купеческая кровь-с, никуда не денешься, — презрительно фыркнула другая, перебирая корпию. — Хоть в шелка ее одень, хоть крест милосердия на грудь повесь — всё равно нутром на базаре останется.
— И ведь не стыдно ей! — подхватила третья, бросая косые взгляды на спину Пелагеи. — Над чужим горем злорадствует. Истинная змея. Не дай Бог никому такое пережить.
Пелагея, поправляя кружева на рукаве, не слышала этого шепота. Она искренне упивалась чужим горем, не понимая, что в глазах высшего общества она только что опустила себя на самое дно. Для нее война была лишь очередным удобным поводом возвыситься над мачехой.
Но если в центре уезда война была лишь поводом для красивых фотокарточек, то на окраинах губернии она ударила по людям отсутствием мужских рабочих рук.
Всех наемных батраков, тех самых крепких, надежных мужиков из соседней общины, с которыми Иван работал бок о бок последние годы, еще в августе забрали в солдаты.
Маленький Коля сидел, укутанный в овчинный тулуп, на дне пустой телеги, играя деревянными лошадками. А его родители до седьмого пота таскали тяжелые корзины под моросящим дождем, отчаянно пытаясь спрятать намокшие мешки с фасолью под навес.
У них была заморская машина для пшеницы, но все остальные работы они вынуждены были теперь тянуть вдвоем. Марфа, тяжело, со стоном разгибая натруженную спину, вытерла грязным рукавом пот и ледяные капли дождя, заливающие глаза.
— Ваня... — хрипло, задыхаясь, проговорила она, тяжело опираясь на деревянный черенок вил. — Дожди стеной идут. Сгниет половина фасоли на корню, в землю уйдет. Давай бросим дальнее поле, сил моих больше нет.
Иван хмуро, не останавливаясь ни на секунду, с остервенением закинул тяжелый, мокрый сноп в телегу. Лошадь тревожно всхрапнула.
— Не бросим, Марфа, — глухо, сквозь зубы отозвался он, и в его голосе звучала мрачная, мужицкая безысходность. — Пуп надорвем, а уберем. Нам отступать некуда.
— Да кто нас за этот урожай осудит, Ваня? — со слезами на глазах воскликнула жена. — Давай я завтра в уезд поеду, на рынок? Может, там работников поищу? Бегляков каких с западных губерний, или калек отбракованных? Хоть кого-нибудь в помощь за любые деньги найму!
Иван вонзил вилы в землю и подошел к жене, тяжело дыша.
— Нет там никого, Марфа, — он обнял ее за мокрые плечи, с тоской глядя на бесконечное поле. — Я вчера на станцию ездил. Всех подчистую на фронт выгребли. Некого нам нанимать. Сами уберем. Я за этот урожай перед Интендантством головой отвечаю. Казне обещан.
Марфа прижалась к его промокшей рубахе, дрожа от холода и усталости.
— Вчера соседки мои сказывали, Ваня... — с нарастающей тревогой произнесла она. — Цены на соль и керосин в лавках вдвое взлетели за один месяц. Подковных гвоздей не сыскать. Бабы в городе ропщут, кулаки сжимают, на купцов ругаются, что те на войне наживаются. Не к добру это, Ваня. Ох, не к добру. Глухое, страшное время на нас идет. Словно туча черная.
Иван промолчал, сильнее прижимая жену к себе. Марфа была права: напряжение на хуторах и в деревнях нарастало с каждым днем. Земля, дававшая им богатство, теперь превращалась в их общую каторгу….
Тем временем в особняке Ширяевых царил хаос. Прошло больше двух дней с того дня, как Илья сбежал из дома.
Анна Панкратовна окончательно превратилась в собственную тень. Она почти не спала, отказываясь от еды, сидя в кресле у окна своей спальни и ожидая хоть каких-то вестей о сбежавшем сыне.
В дверь осторожно постучали, и в спальню, тяжело ступая, вошел Гордей Ильич. Он выглядел постаревшим на десять лет. Его сюртук был помят, а под глазами залегли черные круги. Ширяев, задействовав всё свое влияние и золото, поднял на ноги половину розыскных служб Империи, но результат был нулевым.
Анна мгновенно повернула голову к мужу. В ее запавших глазах вспыхнула лихорадочная надежда.
— Гордей? Есть вести?! Телеграмма из Ковны пришла? Ты был у полицмейстера?
— Был, Анюта. Ничего, — хрипло, со стоном выдохнул он, пряча лицо в больших руках. — Телеграф молчит. Жандармы разводят руками. Говорят, на узловых станциях сейчас такое творится! Мальчишку среди сотен тысяч серых шинелей найти... как иголку в стоге сена.
— Ты лжешь! — Анна вскочила с кресла, ее голос сорвался на истеричный визг. — Ты просто жалеешь денег! У тебя миллионы, Гордей! Купи генералов! Купи комендантов! Останови поезда!
— Я всё золото мира отдам, Анюта, только бы его вернуть! — рявкнул Ширяев, вскакивая навстречу жене. — Я уже десять тысяч серебром на взятки роздал! Там другие законы.
Анна схватила его за лацканы сюртука, тряся с неженской силой.
— Мой мальчик там! Он боится темноты! Это ты вдолбил ему в голову, что он должен быть "мужиком"!
— Я не думал, что он сбежит... — Гордей отвел глаза, впервые в жизни не находя слов для оправдания. — Я хотел закалить его характер.
— Я не переживу, Гордей. Я сойду с ума.
Гордей стоял посреди роскошной спальни, не смея подойти к жене.
Поздним вечером, когда часы в прихожей гулко пробили одиннадцать, во двор особняка Ширяевых, въехала закрытая черная карета Губернского Жандармского управления.
Анна, услышав стук копыт, первой, не помня себя, выбежала в просторную, слабо освещенную прихожую. Следом за ней, накинув халат, тяжело спустился Гордей Ильич.
Продолжение здесь https://dzen.ru/a/ajjtSpYLQx3tfrmD
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава https://dzen.ru/a/ajWpdPQQCSpPfKrU
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026