В предыдущей главе:
Февраль 1910-го. Иван и Марфа едут в особняк ее отца навестить сына Егора. Иван обещает жене избегать конфликтов с тестем.
Егор обучается у репетиторов и увлекается механикой. Гордей Ширяев открыто готовит из внука фабриканта-наследника.
В деловом разговоре Иван докладывает тестю об успехах хутора: они с Марфой выгодно распродали урожай без перекупщиков. Купец признает деловую хватку зятя. Появившаяся мачеха Анна с показной заботой подчеркивает, что лишь Ширяевы способны дать мальчику блестящее будущее. Егор ест французские сладости, забыв про привезенные матерью домашние пироги.
Вернувшись домой, подавленный Иван осознает моральную потерю сына. Марфа готова смириться с одинокой старостью, но Иван отказывается сдаваться. Он заявляет, что им нужно родить еще одного ребенка, который будет привязан к родной земле и которого Ширяевы никогда не смогут у них забрать.
Глава 35
С последних событий прошло четыре года.
Конец июня 1914 года обрушился на Тамбовскую губернию ослепительным зноем. Российская Империя переживала высшую точку своего экономического могущества. Казалось, что этот золотой, сытый век, наполненный гудками новых заводов, стуком колес по новеньким рельсам и шорохом банковских ассигнаций, не закончится никогда. Страна богатела, дышала полной грудью, и этот пьянящий воздух благополучия проникал даже в самые отдаленные уголки.
Иван Савельев стоял на крыльце своего просторного дома, опершись о свежевыструганные перила. Он курил самокрутку и прищуренными глазами оглядывал свой двор.
Рядом, вытирая руки о белоснежный передник, стояла Марфа.
— Погляди, Ваня, — с тихой, глубокой гордостью произнесла она, указывая на новые постройки. — А ведь всего за четыре года все это построили. Кто бы тогда поверил, что мы так развернемся?
— Труд свое берет, Марфушка, — Иван выпустил сизый дым, его голос звучал ровно и уверенно. — Да и время сейчас такое... благодатное. Покупатель нынче с деньгами, фабрик в уезде прибавилось, хлеб всем нужен. Вчера из губернии газеты привезли — пишут, экспорт зерна в гору пошел.
Марфа удовлетворенно кивнула, глядя на место старого, прохудившегося деревянного амбара. Теперь там высились новые, солидные, сложенные из красного огнеупорного кирпича постройки, крытые дорогим кровельным железом.
— А машины-то твои? — она с теплой, гордой усмешкой кивнула в сторону широких навесов. — Помнишь, как мужики деревенские с вилами приходили наше железо ломать? А теперь, поди, мимо двора идут — шапки снимают да в землю смотрят.
Иван хмыкнул, проследив за ее взглядом. Под навесами, защищающими от непогоды, сыто блестела на летнем солнце целая батарея передовой сельскохозяйственной техники: модернизированный, перебранный по винтику американский «Маккормик», новенькая, сверкающая медными деталями паровая молотилка, специально привезенная по железной дороге из-за границы, и блестящие острыми стальными лемехами тяжелые немецкие многокорпусные плуги.
— Это не для зависти, жена. Это чтобы горб не рвать, — резонно ответил Иван. — Вон, видишь? Я теперь не машу серпом от зари до зари до кровавых мозолей.
Он указал на группу мужиков, возвращающихся с поля. На Ивана теперь за хорошую, исправную плату серебром, работали два десятка наемных батраков из соседней общины.
— Иди домой, Марфуша. Я скоро приду.
Иван спустился с крыльца и подошел к новым кованым воротам, чтобы расплатиться со старшим артельщиком.
— Держи, Прохор. Спокойно отработали, без огрехов, — сказал Иван, отсчитывая звенящие серебряные монеты из тугого кожаного кошеля и вкладывая их в грубую ладонь мужика. — Завтра с утра начнем дальнее поле под пар пускать. Людей не жалей, но и лошадей чтоб не загнали. Сбрую новую проверь.
— Обижаешь, Иван Савельич! — почтительно кланяясь, стянув шапку и торопливо пряча деньги за пазуху, ответил Прохор. — Сделаем в лучшем виде, не извольте сумлеваться. У тебя работать — одно удовольствие, не то что у городских прасолов: и платишь копеечка в копеечку без задержки, и кормежка от пуза.
— Иди с Богом, — Иван кивнул, не вдаваясь в долгие разговоры, как и подобает хозяину.
Уверенно и спокойно раздавая приказы, он руководил делом как настоящий, полноправный землевладелец. Он больше не был просто плотником. Он стал хозяином своей судьбы.
Проводив рабочих, Иван поднялся на свежевыструганную, пахнущую смолой и деревом просторную веранду своего нового, пятистенного дома. Он опустился на скамью и вытянул уставшие, гудящие за долгий день ноги.
Из дверей дома вышла Марфа. Она несла в руках тяжелый, пузатый медный тульский самовар, от которого исходил вкусный, духмяный запах тлеющих сосновых шишек и крутого кипятка.
— Устал, Ваня? — с нежной, спокойной улыбкой спросила она, опуская самовар на стол, покрытый чистой льняной скатертью.
— Устал, жена. Но усталость эта добрая, сытая, — Иван с наслаждением вытер со лба пот большим клетчатым платком и потянулся за чашкой.
В это время во дворе, поднимая тучи сухой летней пыли, с громким, заливистым хохотом носился их младший сын. Трехлетний Николай, плотный, крепко сбитый, румяный мальчуган, пыхтя от усердия, тащил за собой по земле настоящую, тяжелую совковую лопату, которая была вдвое больше него самого.
Марфа, разливая заваренный на травах чай, с теплой материнской улыбкой посмотрела на бегающего сорванца.
— Ваня, погляди-ка, как наш Колька лопату тянет, — в ее голосе звучала неподдельная гордость. — И ведь не бросает, упрямец. Весь в тебя пошел, в савельевскую породу. Крепкий мужичок растет, настоящий помощник будет.
Иван, отхлебнув обжигающего чая с блюдечка, с удовольствием посмотрел на младшего сына, чьи босые пятки уверенно месили пыль родного двора.
— Землю чует пацан, — густым, рокочущим басом отозвался отец. В его голосе не было прежней надрывной тоски. — Своему делу учить буду, крестьянскому. Мужицкому. Не городскому. Пусть с малолетства знает, откуда хлеб на столе берется.
Иван помолчал, задумчиво глядя на пар, поднимающийся от чашки, и вдруг, без тени былой горечи, добавил:
— А Егор... Егор наш в письме давеча хвалился, что все выпускные экзамены в гимназии с отличием сдал. Пишет, что по математике у него лучший балл во всем уезде. Гордей Ильич его хвалит на каждом углу, перед купцами гордится.
Марфа замерла с заварочным чайником в руках. Она внимательно посмотрела на мужа, ища в его глазах боль, но не нашла ее.
— Ты... не злишься больше на батюшку, Ваня? — осторожно спросила она, присаживаясь рядом.
Иван тяжело вздохнул, обнимая свою большую чашку обеими руками.
— На что злиться-то теперь, Марфа? Мы с тобой свой выбор тогда сделали. И дед его выбор сделал. Я вижу, что сыну нашему там хорошо. В достатке живет, ума набирается. Я его успехами горжусь, пусть он теперь и Ширяев по бумагам. Каждому свое, жена. У него там — капиталы да заводы, а у нас здесь — Коля, земля наша вольная да хлеб верный. Чего нам еще у Бога просить?
Они сидели на веранде, слушая стрекотание цикад и звонкий смех младшего сына, абсолютно уверенные, что в их жизни больше не будет ни страшных потрясений, ни слез, ни потерь. Они верили, что их личный, выстраданный золотой век продлится вечно.
В это же самое время, в тридцати верстах от спокойного хутора, в раскаленном от летнего зноя городе, в роскошном особняке Ширяевых вершились дела поистине имперского масштаба.
Гордей Ильич Ширяев и Макар Иванович Анисимов находились на головокружительном пике своей финансовой и административной власти. Их коммерческие интересы уже давно, тесно и надежно вышли за узкие пределы торговли уездным хлебом, строевым лесом и шинельным сукном. Капиталы двух семей слились в мощную реку, которая искала новые, неизведанные берега.
В просторном кабинете Ширяева шло закрытое обсуждение новых, гигантских стратегических инвестиций. Гордей Ильич сидел во главе стола. Рядом с ним, заваленный пухлыми папками с биржевыми котировками, сидели Макар Анисимов и главбух Тихон Аристархович.
— Макар, послушай меня, — рокочущим басом вещал Гордей, потрясая в воздухе толстой, ароматной кубинской сигарой. — Мы своим сукном и лесом уже всю губернию одели и обстроили. Конкурентов у нас здесь больше нет, мы всех сожрали. Пора брать выше. Золотодобыча в Сибири — вот где сейчас куются настоящие, мировые капиталы! Я через столичных маклеров покупаю крупную долю в Ленском золотопромышленном товариществе.
Макар Анисимов, еще больше раздобревший, с тяжелыми мешками под глазами, довольно кивнул, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.
— Я в доле, Гордей. Дело верное, золото в цене только растет. — Анисимов повернулся к главбуху. — Как там наши цифры сходятся, Тихон Аристархович? Не прогорим в сибирских снегах?
Тихон с профессиональной, леденящей холодностью перевернул страницу толстого гроссбуха, пробежался глазами по колонкам цифр и поднял взгляд на миллионщика.
— Риски весьма высокие, Макар Иванович, — произнес он ровным, хорошо поставленным баритоном. — На Ленских приисках недавно были рабочие волнения, забастовки, что негативно сказывается на регулярности добычи. Плюс транспортировка съедает четверть прибыли. Но...
Главбух изящно закрыл гроссбух.
— Но если мы пустим часть наших новых акций на европейскую биржу, в Париж и Лондон, сыграв на ажиотаже иностранных инвесторов, то чистый барыш от спекуляции перекроет все наши первоначальные затраты ровно втрое. Даже если добыча золота упадет, мы заработаем на бумаге. Я всё досконально просчитал. Нужно брать крупный пакет акций и входить в синдикат пайщиками, пока всё на спаде.
Гордей Ильич расплылся в широчайшей, гордой, торжествующей улыбке. Он с силой, по-отечески хлопнул Тихона по широкому плечу.
— Слыхал, Макар?! Голова! Всё у нас получится!
В кабинете царила атмосфера абсолютного, несокрушимого триумфа. Купцы были уверены, что их империя, выстроенная на золоте и расчете, будет стоять вечно.
Но идеальный мир Капитала, казавшийся им монолитным и неприступным, рухнул не от экономических кризисов, не от забастовок рабочих и не от хитрых происков иностранных конкурентов. Он рухнул от нескольких револьверных выстрелов, прозвучавших за тысячи верст от тихой Тамбовской губернии, в далеком, почти никому здесь не известном боснийском городе Сараево.
Выстрелы, убившие австрийского эрцгерцога в июне 1914 года, поначалу донеслись до российской провинции лишь невнятным газетным эхом. Купцы, поглощенные своими сибирскими акциями и лесными подрядами, отмахнулись от балканских новостей, как от назойливой мухи. В их сытом, расписанном на десятилетия вперед мире не было места для чужой войны. Они продолжали праздновать свои победы, не подозревая, что запал пороховой бочки уже догорает.
В конце июля 1914 года в здании сияющего огнями Городского Купеческого клуба давали пышный, многолюдный банкет по случаю успешного завершения крупной сделки Анисимова. Военный духовой оркестр на балконе играл бравурные французские марши, дорогое шампанское лилось рекой, официанты проворно разносили икру на серебряных подносах, а светские дамы слепили глаза фамильными бриллиантами.
В самый разгар веселья тяжелые дубовые двери клуба с грохотом распахнулись. На пороге, задыхаясь, стоял старший телеграфист городской станции. Его лицо было белым как мел. Не обращая внимания на возмущенные окрики швейцара, он бросился прямо к столу, где восседали Ширяев и Анисимов.
Музыка оборвалась на полуслове, сменившись тревожным, нарастающим ропотом.
Макар Анисимов выхватил из трясущихся рук телеграфиста желтый бланк срочной депеши из Петербурга. Он пробежал глазами по строчкам. Кровь мгновенно отлила от его пухлого лица. Пальцы, держащие бумагу, задрожали.
— Война... — хрипло, не веря своим глазам, выдохнул Макар, комкая телеграмму. — Господи Иисусе... Гордей, Германия объявила войну России! Всеобщая мобилизация!
По залу прокатился единый, сдавленный крик ужаса. Дамы хватались за сердца, роняя бокалы.
Но миллионщики, в отличие от простого люда, в первую очередь думали не о крови и пулях. В первые дни войны в стране только-только начинал вспыхивать мощный, слепой патриотический подъем. Никто в здравом уме не верил, что эта война продлится дольше, чем до Рождества. Но крупные коммерсанты звериным инстинктом уже почуяли смертельную угрозу своим цепочкам поставок и биржевым котировкам.
— Гордей! — Анисимов в панике схватил Ширяева за рукав сюртука. — Биржи в столице закрыты! Телеграф сообщает о панике! Что с нашими сибирскими акциями?! Что с нашими краткосрочными кредитами в Берлинских банках?! Мы же обанкротимся!
Гордей Ильич тяжело дышал. Весь его многолетний триумф, вся уверенность в завтрашнем дне мгновенно, как дым, испарились, уступив место страху.
— Заморозят, — глухо прохрипел патриарх, тяжело оседая в кресло. — Акции в труху превратятся. А если немцы нам западные границы перекроют... Матерь Божья, у нас же импортные станки на мануфактурах встанут без запчастей! И английской шерсти не будет! Как я армейские контракты выполнять буду?!
В этот момент в дверях банкетного зала, словно ангел мщения, появилась Анна Панкратовна.
— Паника — самый страшный враг коммерции, господа, — ее звонкий, властный голос прорезал шум в зале, заставляя мужчин замолчать. Она подошла к столу мужа. — Прекратите истерику. Война — это не только кровь. Война — это самые большие деньги в истории.
Анна оперлась о стол, глядя на растерянных миллионщиков с ледяным превосходством.
— Нужно немедленно, срочно переводить все свободные капиталы из частных банков в золото и твердую валюту. Прятать всё в сейфы. И завтра же утром готовить наши мануфактуры к масштабным правительственным военным заказам. Солдатам нужны шинели, сапоги и сухари. Шинельное сукно и сапожная кожа через месяц будут стоить дороже ваших сибирских алмазов. Мы заработаем на этой войне столько, сколько не зарабатывали за десять лет мира. Действуйте, Гордей Ильич!
Купцы, оглушенные ее жестокой, но абсолютно верной, циничной логикой, начали приходить в себя.
Эхо всеобщей мобилизации докатилось до самых отдаленных деревень и хуторов Тамбовщины. В начале жаркого августа через хутор Савельевых нескончаемой чередой потянулись длинные, наспех сколоченные повозки с мобилизованными крестьянами из соседней общины. Картина была жуткой, надрывной и полной первобытного горя.
Иван Савельев стоял у своих ворот, тяжело опираясь на их створку.
Одна из подвод притормозила у его хутора. На соломе сидел Степан — один из тех мужиков, которые когда-то громили его машину.
— Что, Иван Савельич? — криво, завистливо усмехнулся Степан, глядя на крепкого, здорового хозяина у ворот. — Стоишь? Хозяйство сторожишь? А мы вот кровь проливать едем. За царя-батюшку да за ваши полные амбары.
— Иди с Богом, Степан, — глухо, не отвечая на провокацию, проговорил Иван. — Семью твою, если нужда припрет, не брошу. Зерна отсыплю. Возвращайся живым.
— Вернусь, коли немец свинцом не угостит, — Степан сплюнул в пыль. — Тебе-то хорошо, Савельич. Ты дома, не трогают тебя!
Телега покатила дальше, увозя Степана в неизвестность.
Когда по уездам пошла первая волна мобилизации и сотни мужиков побрели на призывные пункты, Ивану пришла казенная бумага из волости с сургучной печатью. Бумага гласила, что он прикомандирован к Губернской земской управе по продовольственной части и не подлежит немедленному призыву.
Официально Иван получил эту отсрочку как надежный поставщик стратегического провианта для нужд Интендантства. Но Иван не был наивным дураком. Он прекрасно понимал, что губернские военные чины не раздают такие спасительные бумаги простым хуторянам за красивые глаза и вовремя сданный овес. Это Гордей Ширяев, используя свои миллионы, подкупы и связи в столице, негласно, через десятые руки, откупил зятя от фронта.
Марфа подошла к мужу, зябко кутаясь в шаль, несмотря на летний зной. Она смотрела вслед уходящим телегам, крестясь.
— Ваня... — прошептала она, прижимаясь к его плечу. — Слава Тебе, Господи, что у нас хозяйство такое большое. Что бумагу тебе дали. Я бы не пережила, если б ты туда ушел.
Но Иван не разделял ее облегчения.
— Не хозяйство наше меня от окопов спасло, Марфа, — процедил Иван сквозь зубы, комкая в кармане штанов проклятую бумагу с орлом.
— А кто же тогда? — Марфа испуганно подняла на него глаза.
— Батюшка твой, кто же еще, наивная ты моя, — мрачно ответил Иван, глядя в спины уходящих солдат.
— Батюшка?
— Он сделал это не из внезапно вспыхнувшей любви ко мне, жена. Гордей просто не мог позволить, чтобы прибыльное, налаженное хозяйство, которое дает хлеб, развалилось без крепкой мужской руки. И категорически не хотел делать тебя вдовой с малолетним Колькой на руках. Вот и всё.
Это тайное "спасение", купленное купеческими деньгами, невыносимо давило на мужицкую гордость Ивана. Но он молчал, понимая, что его главный мужской долг — защитить жену и маленького сына любой ценой. И эта жгучая вина перед уходящими на смерть мужиками заставляла его работать с удвоенной, почти звериной яростью, чтобы хоть как-то оправдать свою жизнь в безопасном, сытом тылу.
— Господи Иисусе... — шептала рядом Марфа, и губы ее тряслись. Она подняла на мужа глаза, полные паники. — Ваня, я за Егора боюсь! Страсть как боюсь! Ему же пятнадцать вёсен пошло! А если эта проклятая бойня на годы долгие затянется?! А если призовут мальчишку нашего, как годы подойдут?! Он же жизни не знает, он же пороха не нюхал, он в гимназии на французском говорит!
— Не плачь раньше времени, Марфа. Не призывай беду, — хмуро, но уверенно произнес он, глядя вслед пылящим телегам. — Гордей его ни за что не отдаст. Он его всему учил и такое воспитание дал не для того, чтобы под пули германские пустить. Уж кто-кто, а твой батюшка его за деньгами да за бронями спрячет. Егор в тепле отсидится.
Иван был абсолютно прав в одном. Расчетливому, холодному уму патриарха Гордея и его воспитанника Егора эта начавшаяся мировая бойня казалась лишь новой масштабной биржей, на которой можно было сказочно обогатиться. Капитал всегда умел надежно защищать своих наследников от траншей и штыковых атак.
Но волноваться в этом новом, мгновенно обезумевшем, сорвавшемся с цепи мире стоило вовсе не хуторянке Марфе.Волноваться стоило ледяной королеве Анне Панкратовне.
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава https://dzen.ru/a/ajUOPpLM4yDp89Bh
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026