В предыдущей главе:
Август 1914 года приносит Ширяевым беду: младший сын Илья тайно сбегает на фронт добровольцем. Впавшая в отчаяние Анна винит мужа. Гордей сулит жандармам огромные взятки за перехват подростка на станциях. Но деньги возвращают: в хаосе идущих непрерывным потоком военных эшелонов найти одного беглеца невозможно.
Тем временем Пелагея, позируя фотографам в наряде сестры милосердия, публично и цинично злорадствует над горем мачехи Анны. Ее вызывающее поведение провоцирует брезгливое презрение у светского общества.
Оставшись без батраков из-за массовой мобилизации, крестьяне Иван и Марфа из последних сил спасают урожай вдвоем.
Спустя трое суток Анна и Гордей окончательно отчаиваются в поисках сына. Но глухой ночью к их особняку внезапно подъезжает закрытая жандармская карета...
Глава 37
Тяжелые дубовые двери холла особняка Гордея распахнулись с глухим стоном. На пороге стоял жандармский офицер в мокрой, пропахшей паровозным дымом шинели.
— Гордей Ильич? Анна Панкратовна? — хрипло спросил он, отряхивая снег с сапог. — Принимайте беглеца.
Офицер посторонился. Из-за его широкой спины, шаркая по сверкающему мрамору огромными солдатскими сапогами вошла сгорбленная фигура.
На пороге стоял Илья. Но выглядел он вовсе не как холеный барчук в бархатном костюмчике. На подростке мешком висел грязный, прожженный искрами солдатский тулуп. Подол волочился по полу. Лицо мальчика, перемазанное угольной сажей и мазутом, побледнело, а губы потрескались.
Илья отсутствовал всего три дня. Жандармы перехватили "воина" не в грязных окопах под огнем. Они сняли его на гудящей узловой станции в Воронеже. Домашний мальчик, столкнувшись с хаосом солдатской массы и зловонием теплушек, сильно испугался.
— Илюшенька! — крик Анны разорвал гулкую тишину холла.
Анна упала на колени прямо на грязный мрамор.
— Мальчик мой! Слава Тебе, Господи! Живой! — плакала она навзрыд, не замечая, как грубая овчина царапает ее щеки.
Илья не обнял ее. Он судорожно вцепился в рукав ее платья и зарыдал в голос, как маленький, напуганный ребенок.
— Maman... Maman... там так холодно…
Гордей Ильич, стоявший у подножия лестницы в домашнем халате, не сдвинулся с места ни на дюйм. В душе он был очень рад и наконец успокоился, но не хотел показывать это. Он был зол на сына от страха потерять его.
— Где взяли? — отрывисто, басом спросил купец, глядя на жандарма.
Офицер усмехнулся, стряхивая снег с фуражки.
— Сидел в пустом угольном ящике за водокачкой. Ревел в три ручья, замерз как цуцик. Если б не ваши щедрые деньги, Гордей Ильич, да не срочные телеграммы с описанием примет — сдали бы наши ребята его в сиротский приют.
— За бродяжничество? — брезгливо уточнил Гордей.
— Хуже-с, — жандарм понизил голос. — Он на станции у привокзальной торговки булку с лотка стянуть пытался, с голодухи. За кражу взяли. Распишитесь в получении-с.
Слова жандарма звонко, как пощечина, ударили по стенам особняка. Анна замерла, не выпуская сына из объятий. Илья побледнел еще сильнее, под слоем въевшейся сажи вспыхнув багровым, жгучим стыдом.
— Герой, значит, — Гордей Ильич медленно подошел к сыну, глядя на него сверху вниз. — Германию воевать поехал. За Царя и Отечество. А сам до Воронежа доехал, обделался и в угле спрятался, булки чужие воровать. Трех дней на вольных хлебах не продержался.
Гордей брезгливо ткнул пальцем в грязный солдатский тулуп.
— Снимай это тряпье, позорище. Не смей поганить мундир, если кишка тонка мужиком быть.
Илья дернулся, словно от удара хлыстом. Краснея от слез, он попытался сохранить жалкие, растоптанные остатки своей юношеской гордости.
— Я бы доехал! — крикнул он, срываясь на фальцет, размазывая сажу по щекам дрожащими кулаками. — Я бы до фронта добрался! Меня проводник сдал! Я не боялся! Я просто поезд перепутал в темноте!
— Молчи, Илья, — Гордей отвернулся. — Иди отмывайся и чтоб ни звука больше!
Анна Панкратовна была безумно счастлива, что ее сын дома, жив и невредим. Она готова была целовать эти грязные, стоптанные солдатские сапоги. Но когда она посмотрела на брезгливое лицо мужа, ее сердце сжалось от дурного предчувствия.
Жандарм, получив свою щедрую расписку, козырнул и удалился. Двери закрылись. В холле остались только муж и жена.
— Зачем ты так с ним, Гордей? — тихо, сдерживая дрожь в голосе, спросила Анна, поднимаясь с колен. — Мальчик пережил страшное потрясение. Он замерз, он был напуган... Он же ребенок!
— Он не маленький ребенок, Анюта. В его годы я уже сам на ярмарках торговал и мужикам зубы выбивал, если меня обмануть пытались.
— Но он хотел как лучше! — Анна сжала кулаки. — Он хотел доказать тебе, что он тоже Ширяев! В нем взыграл патриотизм!
— В нем взыграла дурость, Анна, — Гордей усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Патриотизм — это когда ты заводы ставишь, чтобы армию одеть. А когда ты в угольном ящике прячешься и булки у баб воруешь — это позор.
Гордей повернулся к лестнице, по которой только что поднялся Илья.
— Думаешь, мне его не жалко? Думаешь, я эти три дня спал спокойно, пока жандармы мне телеграммы слали, что пацана нигде нет? Я чуть умом не тронулся, Анюта. Я его люблю. Но именно потому, что люблю, поблажек ему давать не стану.
— И что же теперь? — Анна побледнела, всматриваясь в лицо мужа. — Ты будешь его наказывать?
— Я хочу, чтобы он вырос настоящим мужчиной, Анюта. Хозяином, а не тепличным цветком, который при первом же ветре ломается. Илья слаб характером, и мы с тобой в этом виноваты — в бархате его держали. Пусть доучивается в своей гимназии. Но с завтрашнего дня никаких поблажек. Пусть идет в контору, садится за стол с младшими счетоводами и учится работать. Хватит в солдатики играть. Пора дело узнавать.
Анна молча кивнула. Она прекрасно понимала, что Гордей был прав.
Война, начавшаяся как короткий патриотический праздник с духовыми оркестрами, цветами и криками «Ура!», на глазах приобретала затяжной характер. Иллюзии о быстрой победе рушились по всей стране. Эшелоны уходили на Западный фронт один за другим, а обратно уже потянулись первые санитарные поезда.
Но для крупнейших коммерсантов Империи война открыла совершенно иные горизонты. Гордей Ширяев и Макар Анисимов, оценив масштабы государственных заказов, понимали: привычные суконные и лесные подряды — это лишь мелкая рябь на поверхности океана. Настоящие, тектонические прибыли сейчас делались на недрах.
Еще до начала мобилизации они, через подставных петербургских маклеров, начали скупку паев сибирских золотодобывающих приисков. И когда фронт стал требовать всё больше твердой валюты для закупок оружия, золотые активы превратились в несокрушимый фундамент.
А когда иллюзии о быстрой победе рассеялись, Макар и Гордей приняли решение лично отправиться к месторождению. Они сидели в полумраке библиотеки, склонившись над огромной картой Сибири, расстеленной на столе.
— Я не доверяю этим петербургским выскочкам, Макар, — хрипел Гордей, водя толстым пальцем по извилистой линии Лены. — Они нам пишут, что жила богатая, что рабочие спокойны. А если врут? Если они половину намытого песка налево сбывают, пока мы тут сукном торгуем? Война всё спишет, скажут.
Макар нервно вытер вспотевшую шею.
— И то верно, Гордей Ильич. Доверять такие капиталы нанятым управляющим за тридевять земель в нынешнем положении нельзя. Я вчера из конторы весточку получил: наши прииски в Ленском районе работают, но управляющие пишут, что запасы не проверены. Надо ехать. Своими глазами посмотреть, руками золото пощупать. Только страшновато... Говорят, на транссибе сейчас эшелоны воинские прут, хаос.
— Пусть прут! — Гордей с силой хлопнул ладонью по карте. — Мы в купе вагона поедем, как люди. А золото ждать не будет. Завтра же начинаем сборы.
Сборы в долгую дорогу напоминали подготовку к военной экспедиции. Во дворе особняка Ширяевых суетилась прислуга, укладывая в тяжелые телеги корзины с провизией, жестяные коробки с чаем и ящики с дорогим коньяком и сигарами.
В парадном кабинете, заваленном картами и биржевыми векселями, Гордей Ильич собрал всё руководство своей конторы для передачи полномочий.
— Слушайте меня внимательно, — рокочущим басом вещал Гордей, застегивая дорожный суконный сюртук и обводя тяжелым взглядом притихших приказчиков. — Мы с Макаром Ивановичем и Тихоном, главным бухгалтером конторы, уезжаем в Иркутск. Дорога неблизкая. К концу сентября, если Бог даст, будем дома.
Гордей обвел пальцем собравшихся.
— Золото нынче — это единственный твердый фундамент под нашими ногами. Все эти казенные бумажки и банковские акции скоро в пыль превратятся, инфляция их сожрет. Надо проверить все наши прииски самим. Оценить запасы, наладить охрану от стачечников. Пока меня нет, спрос с вас будет вдвое строже.
Анна Панкратовна, сидевшая в кресле с безупречно прямой спиной, спокойно кивнула.
— А мануфактуры, Гордей Ильич? — спросила она. — Армейские заказы на шинельное сукно утроились. Интендантство требует отгрузок каждую неделю.
Гордей подошел к столу и положил свою тяжелую руку на кипу подписанных бланков.
— За старшую в городе и на мануфактурах оставляю тебя, Анюта, — жестко, по-деловому отчеканил купец. — У тебя голова холодная, цифру ты знаешь. Сукно гнать без остановки, в три смены. Людей не жалеть. Если рабочие начнут роптать из-за цен на хлеб — не миндальничать, сразу вызывай жандармов и зачинщиков под арест, в суд отправляй.
Он резко повернулся к Звягину:
— Ефим! Головой отвечаешь за отгрузку! Никаких проволочек!
Звягин почтительно согнулся в три погибели:
— Всё исполним-с, батюшка Гордей Ильич! Как по нотам!
Утром следующего дня Гордей, Макар и главбух Тихон, сопровождаемые охраной и доверенными лицами, отбыли на вокзал.
Тем временем на хуторе Ивана Савельева август и начало сентября слились в один бесконечный, изматывающий день тяжелейшего каторжного труда. Иван и Марфа работали на износ. Огромные поля фасоли и пшеницы, давшие небывалый урожай, нужно было убирать.
Ранним, туманным сентябрьским утром на двор Савельевых, тяжело гремя колесами по подсохшей грязи, въехали две казенные подводы. На них сидели хмурые солдаты в шинелях с винтовками за плечами. Следом, верхом на гнедой кобыле, въехал военный интендант в чине поручика — человек с усталым и безразличным лицом.
Иван, только что закончивший чинить сбрую, нахмурившись, вышел навстречу незваным гостям. Марфа, выскочившая на крыльцо, испуганно замерла, вытирая руки о фартук.
Интендант не стал слезать с лошади. Он небрежно достал из планшета плотную гербовую бумагу с большой сургучной печатью двуглавого орла.
— Савельев Иван? — сухо, казенным тоном спросил офицер, сверяясь со списком.
— Я самый, ваше благородие, — Иван подошел ближе, чувствуя, как внутри закипает недоброе предчувствие.
— По закону военного времени и на основании высочайшего указа об отчуждении имущества, — интендант монотонно, без выражения зачитал бумагу, — мы реквизируем для нужд Юго-Западного фронта и артиллерийских парков всех твоих рабочих лошадей. Лучших, тягловых. И две подводы с полным зимним снаряжением. Выводи скотину, хозяин. Ребята заберут.
Иван побледнел так, что его дубленая солнцем кожа стала серой.
— Помилуйте, ваше благородие! Как же так?! — голос плотника сорвался на хрип. — У меня же казенная "бронь" от волости! Я государству, казне вашей, хлеб и овес поставляю по твердой цене! У меня батраков подчистую забрали, мы с женой вдвоем на полсотни десятин горбатимся! Лошади — это моя кровь! Если вы сейчас тягу заберете, у меня зерно на корню под осенними дождями сгниет! Я казенный подряд сорву!
Интендант устало вздохнул, убирая бумагу обратно в планшет. Он насмотрелся на эти слезы и злобу в каждом втором дворе.
— Твоя бронь, Савельев, тебя самого от холодных окопов и шрапнели бережет, — сухо и абсолютно равнодушно ответил офицер. — Скажи спасибо, что сам в окопах не сидишь. А лошади — это казенная нужда. Армии пушки таскать не на чем по распутице. Приказ не обсуждается. Забирайте, ребята.
Солдаты, спрыгнув с подвод, направились к конюшне. Марфа не выдержала. Она сбежала с крыльца, упала на колени прямо в дорожную пыль и зарыдала в голос, глядя, как чужие люди выводят со двора их лучших, выкормленных битюгов.
— Ваня, что же это деется... — голосила она, размазывая слезы по щекам. — Как сеять-то будем по весне? Как жить?!
Иван понял, что криком и угрозами здесь ничего не решить. Он круто развернулся, подбежал к интенданту и, лихорадочно озираясь, сунул руку за пазуху холщовой рубахи.
— Господин офицер... Смилуйтесь. Христом Богом молю, — Иван, понизив голос до шепота, достал туго набитый кожаный кошель, который хранил "на черный день". — Оставьте хоть пару лошадей, троих забирайте. Я вам за них наличным, звонким серебром по двойной казенной таксе прямо сейчас заплачу. Пойми, мне без тяги сноповязалку не сдвинуть. Погибнем мы.
Интендант помялся. Он оглянулся на своих солдат, которые уже выводили лошадей, затем посмотрел на тяжелый, звенящий кошель в руках мужика. Офицерское жалование в тылу было невелико, а соблазн — слишком велик.
Офицер быстро, почти незаметным движением выхватил кошель, взвесил его в руке и сунул в глубокий карман шинели.
— Ладно, черт с тобой, кулацкое семя, — сквозь зубы процедил он. — Трех забираем, для отчетности. Двоих оставляю. Ассигнаций не выпишу. Пошли, ребята! Хватит с него одной подводы!
Телеги с реквизированными лошадьми выехали за ворота. Иван Савельев остался стоять посреди своего двора. Он сумел, унизившись до взятки, отстоять часть своего хозяйства.
Анна Панкратовна, оставшись за старшую, управляла ширяевской империей с железной, пугающей эффективностью. Мануфактуры работали круглосуточно, отгружая шинельное сукно интендантству. Деньги текли рекой.
Утром Анна Панкратовна находилась в своем роскошном кабинете на втором этаже Центральной телефонной станции. Она с карандашом в руке, проверяла толстые амбарные книги и сводные отчеты о прибылях за последний месяц, которые подготовил счетовод.
В дверь осторожно постучали, и в кабинет, не дожидаясь ответа, вошла Пелагея Гордеевна. Она выглядела уставшей от долгого ожидания и тревоги.
— Анна Панкратовна, доброе утро, — Пелагея опустилась в кресло напротив стола, нервно поправляя кружева на рукаве. — Скажите, телеграмм с дороги не было? Батюшка не телеграфировал, когда точно их поезд прибывает? Я уже извелась вся. Больше месяца прошло…
Анна, не отрываясь от бумаг, сухо ответила:
— Телеграмм не было, Пелагея Гордеевна. Гордей Ильич не из тех, кто тратит дорогое время на пустые сообщения в пути, когда всё идет по плану. Они должны быть в городе к субботе. Подготовьте дом к приезду мужа и прекратите суетиться.
— Легко вам говорить, — Пелагея обиженно поджала губы, обмахиваясь веером. — Вы тут, в конторе, при деле, как сыр в масле катаетесь, а я одна в пустом доме с ума схожу…
Тишину кабинета, нарушаемую лишь приглушенным щелканьем коммутаторов за стенкой, внезапно разорвал резкий, панический стук в дверь.
Не дожидаясь разрешения, в кабинет буквально ввалился старший приказчик Ефим Звягин. Его обычно румяное, лоснящееся лицо было сейчас страшного, землисто-серого цвета, словно присыпанное мукой. Руки, сжимавшие желтый бланк правительственной депеши, ходили ходуном.
— Анна Панкратовна... — голос Звягина дрожал, срываясь на сдавленный шепот. Он едва держался на ногах. — Телеграмма... Только что со станции приняли... Прямо из Иркутска... Срочная-с. По правительственной линии.
Анна, недовольная таким бесцеремонным вторжением, отложила карандаш и раздраженно выхватила депешу из трясущихся рук приказчика.
— Что там такого могло случиться, Ефим, чтобы вы врывались ко мне в кабинет как полоумный?
Она вскрыла желтый бланк. Ее глаза быстро, привычно пробежали по напечатанным строчкам.
В следующую секунду лицо Анны Панкратовны превратилось в белую маску.
— Поезд... — прошептала она пересохшими, негнущимися губами, отказываясь верить своим собственным глазам. Она медленно оперлась обеими руками о зеленый сукно стола, чтобы не упасть. — Поезд, в котором ехали Гордей Ильич и Макар Иванович…
Она сглотнула, и в звенящей тишине кабинета этот звук показался громовым.
— Экспресс сошел с рельсов. В телеграмме сказано... диверсия на путях. Крушение. Масштабное крушение всего состава.
Звягин издал сдавленный, бабий всхлип и с размаху рухнул на колени прямо на персидский ковер, судорожно хватаясь за седую голову.
— Батюшка... Гордей Ильич... Макар Иванович! — завыл приказчик, раскачиваясь из стороны в сторону. — Живы ли они, матушка?!
Анна ничего не ответила. Ее ослабевшие пальцы разжались, и желтая телеграмма, медленно кружась в воздухе, упала на пол.
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава https://dzen.ru/a/ajXP0l6_NRnsEvXa
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026