Высшая литературная награда Америки и закладка, застрявшая на середине. Вот два факта о романе «Щегол», которые никак не хотят уживаться в одной голове.
В 2014 году Донна Тартт получила за эту книгу Пулитцеровскую премию по художественной литературе. А я знаю не меньше пяти человек, которые завели «Щегла» в читалку, дошли до середины и тихо переключились на что-нибудь другое.
Не дочитали. Не из-за лени, а потому что устали. И вот этот разрыв между высшей премией и живым читателем, который не дошёл до конца, меня и зацепил.
Сначала о том, что мы вообще обсуждаем.
«Щегол» вышел в 2013 году в американском издательстве Little, Brown. На русском его выпустил Corpus в переводе Анастасии Завозовой, и перевод, к слову, многие хвалят отдельно. Это большой роман, порядка восьмисот страниц. То есть это не книга на вечер. Это книга на отпуск, на две недели метро, на целый читательский марафон.
Завязка обманчиво простая, и финал я раскрывать не буду, не переживайте. Подросток Тео Деккер, ему около тринадцати, вместе с матерью заходит в музей переждать дождь. Дальше случается катастрофа, после которой Тео остаётся без матери. Оглушённый, в хаосе и пыли, он уносит с собой маленькую картину голландца Карела Фабрициуса. Она называется «Щегол», написана в 1654 году, и на ней действительно крошечная птица на светлой стене, прикованная тонкой цепочкой за лапку. Вот этот свёрток с птицей Тео протаскивает через всю свою взрослую жизнь. И через весь роман.
Деталь, которую легко проскочить, а она важна. Фабрициус был учеником Рембрандта, а «Щегол» это реальное полотно, оно существует и сейчас висит в музее в Гааге. Тартт взяла подлинную картину и вокруг неё выстроила вымышленную судьбу. От этого книга с самого начала балансирует между правдой и выдумкой, и многим читателям именно эта игра и нравится.
Звучит как завязка крепкого триллера, правда? Многие так и покупают книгу. А получают нечто совсем другое.
Давайте начнём с тех, кто в восторге. Их немало, и это не только критики.
Первое, за что любят «Щегла», это язык. Тартт пишет густо, подробно, с той почти осязаемой точностью, когда Вы видите пылинки в музейном свете и чувствуете запах старого лака на мебели реставратора. Она не торопится. Она разглядывает мир вместе с героем. Открывающая катастрофа в музее написана так, что у меня самой перехватывало дыхание, хотя я заранее знала, чем всё обернётся. Это та проза, ради которой люди и берут толстые романы: чтобы пожить внутри чужого мира подольше, рассмотреть его в мелочах, надышаться им.
И ведь мелочи у Тартт не для красоты. Запах нафталина в чужой квартире, узор на старом ковре, ободок чашки. Из этих крупиц складывается ощущение настоящей, прожитой жизни. Когда герой остаётся один в богатой нью-йоркской семье, которая приютила его из жалости, мы чувствуем чужой дом кожей: накрахмаленные простыни, тишина, вежливость, за которой нет тепла. Вот это умение через быт передать состояние души и есть фирменный почерк писательницы.
Второе, за что хвалят, это диккенсовский размах. Критики не зря вспоминали Диккенса. Сирота, потерявший дом. Странствие через чужие города и чужие семьи. Колоритный жулик-наставник, который то ли спасает героя, то ли губит. Старый мастер, чья мастерская пахнет воском и скипидаром и становится единственным тёплым местом на свете. Это старомодный, щедрый, наполненный людьми роман. В эпоху, когда многие книги тощие и торопливые, такая густонаселённость подкупает.
И третье. Картина. Маленький «Щегол» работает в романе как смысловой стержень, к которому притянуто всё. Это и память о матери, и краденое сокровище, и единственная красота, за которую герой держится, когда всё остальное рассыпается. Тартт ведёт долгий разговор о том, зачем человеку искусство и что оно с нами делает. Для многих читателей именно этот разговор и есть главная награда книги, важнее любого сюжета.
Пулитцеровское жюри, судя по всему, оценило как раз эту совокупность: язык, объём, амбицию, попытку написать большой роман о большом. Награду дали в 2014 году, и формально придраться не к чему.
А теперь перевернём картинку. Потому что у медали есть и вторая сторона, и я её отлично понимаю.
Главная претензия читателей звучит просто: книга слишком длинная. И дело даже не в восьмистах страницах как таковых. Дело в том, что эти страницы распределены неравномерно. Начало хватает за горло. А потом темп проваливается.
Вот тот самый момент, на котором закладки и застревают. Есть в романе большая линия, связанная с Лас-Вегасом, куда героя заносит подростком. И многие читатели именно здесь сдаются. Пустые загородные дома, бесконечные дни без взрослых, тягучее подростковое ничегонеделание. Тартт описывает пустоту подробно и долго, и читатель начинает чувствовать эту пустоту на себе. Возможно, так и задумано. Но эффект жестокий: Вы листаете, листаете, а сюжет будто застыл.
Я честно скажу. Когда я первый раз подошла к этой части, я тоже отложила книгу. Месяца на полтора, до сих пор помню эту синюю закладку, торчавшую из неё на полке. Вернулась только потому, что мне было интересно, чем кончится история с картиной. Если бы не птица, не уверена, что вернулась бы вообще.
Вторая претензия про темп вообще. Тартт любит длинные описания и длинные внутренние монологи героя. Там, где другой автор поставил бы точку, она ставит запятую и идёт дальше ещё на полстраницы. Для кого-то это праздник, можно плыть по фразе и не хотеть берега. А кого-то такой абзац выматывает уже к третьей строчке. И ведь оба правы по-своему, я видела, как один и тот же кусок называли то гипнотическим, то занудным, и спорить с этим бессмысленно.
К этому добавляется обилие подробностей, без которых вроде бы можно обойтись. Тартт может на страницу уйти в устройство старинной мебели, в тонкости реставрации, в марки лекарств, в названия улиц. Любителю фактуры это в радость, он смакует каждую деталь. А тот, кто хочет узнать, что дальше, начинает буксовать и поглядывать, сколько ещё страниц до конца главы. Признаюсь, я и сама однажды поймала себя на том, что листаю описание реставрации по диагонали, а через неделю перечитывала тот же кусок медленно и не могла оторваться. Зависит от настроения, от того, куда торопишься.
Любопытно, что спорили не только обычные читатели. В литературной среде тоже случилась настоящая дискуссия, и довольно громкая. Часть критиков задавалась прямым вопросом: а большая ли это литература или всё-таки добротный, но раздутый бестселлер в красивой обёртке?
Известная статья на эту тему вышла под заголовком, обыгрывающим фамилию писательницы: «It's Tartt, but is it Art?», то есть «Это Тартт, но искусство ли это?». Сам этот каламбур уже показывает, что вопрос задавали всерьёз и не один человек.
Я намеренно не приписываю резких оценок конкретным именам, чтобы не переврать. Скажу обтекаемо, но честно: среди уважаемых критиков нашлись и те, кто отнёсся к роману сдержанно, без общего хора восторгов. Их доводы сводились к тому же, о чём говорят и читатели на LiveLib. Слишком много слов. Темп тягучий. И герой непозволительно долго топчется на месте, прежде чем сюжет снова сдвинется.
Так кто же прав в этом споре? Прежде чем я отвечу, давайте честно посмотрим, откуда вообще берётся такой раскол.
Мне кажется, всё дело в ожиданиях, с которыми мы открываем книгу. «Щегол» снаружи выглядит как остросюжетная история: музей, катастрофа, краденый шедевр, погоня. Обложка и аннотация подмигивают: будет напряжённо. И читатель настраивается на ритм триллера, где каждая глава должна толкать вперёд.
А внутри оказывается совсем другой жанр. По духу это медленный роман воспитания. Книга не про то, что будет с картиной. Книга про то, что будет с мальчиком. Про вину, утрату, привязанность, про то, как один случай в детстве определяет всю дальнейшую жизнь. И если читать её как роман воспитания, то длинноты перестают раздражать и становятся самой тканью книги. А если ждать триллера, провисающая середина бесит совершенно справедливо.
Получается, спорят не о книге, а о том, какую книгу каждый держал в руках. Одни пришли за сюжетом и не получили его в нужном темпе. Другие пришли за языком и атмосферой и получили сполна. И те, и другие читали честно, просто открывали разные двери в один и тот же дом.
Есть и ещё одна, более тонкая вещь. Толстый роман требует особых отношений со временем. Раньше люди читали такие книги неделями, без конкурентов в виде ленты новостей и сериалов на ночь.
Сейчас мы привыкли к короткому. И восемьсот неспешных страниц вступают в конфликт не столько с нашим вкусом, сколько с нашим способом жить. Я ловлю себя на том, что и сама стала читать медленные книги тяжелее, чем десять лет назад. Дело не в книге. Дело отчасти в нас.
Кому я всё-таки посоветую «Щегла»? Тем, кто любит долгое погружение и не торопит автора. Ещё тем, кому важнее как написано, чем что произойдёт дальше. И, конечно, людям, у которых есть тот самый отпуск или длинные зимние вечера, когда можно жить внутри одной истории не спеша.
А вот если Вы берёте книгу ради сюжета и нервничаете, когда действие буксует, честно предупрежу. Будет тяжело. И не потому что Вы неправильный читатель. Просто эта книга устроена не для Вашего темпа, и в этом нет ничьей вины.
Сама я роман в итоге дочитала. И не жалею. Финальные страницы, где Тартт прямо говорит о том, зачем нам красота и почему мы цепляемся за хрупкие вещи в нехрупком мире, искупили для меня и Вегас, и все длинноты разом. Но я прекрасно понимаю тех, кто до этих страниц не дошёл. Они не упрямые и не ленивые. Они просто честно сказали себе, что эта дорога не для них.
Советовать его всем я не стану, было бы нечестно. Слишком многих я видела, кто бросил на середине, и я их не виню. Скажу только, что у меня этот томик так и стоит на полке корешком наружу, и иногда я ловлю себя на том, что снимаю его и открываю наугад, просто чтобы перечитать пару абзацев про мастерскую с запахом воска. Зацепил, как ту птицу цепочкой за лапку, и не отпускает.
Есть кто дочитал «Щегла» до конца или сдался на Вегасе?