Я редко видела, чтобы одна книга так быстро рассорила читающих людей. Стоило мне в марафоне предложить роман Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза», как чат разделился надвое буквально к вечеру.
Одни писали, что давно так не плакали над финалом. Другие отвечали, что им было неловко за каждую страницу. И спорили, как ни странно, вовсе не о том, хорошо написано или плохо. Спорили о праве художника говорить так, как он говорит, о тяжёлых страницах прошлого.
Книга вышла в 2015 году, в издательстве АСТ, в редакции Елены Шубиной. Это был дебют. Первый большой роман автора, до того почти никому не известного. И сразу две крупные награды, «Большая книга» и «Ясная Поляна». А в 2020 году появился сериал и всё вспыхнуло заново, уже на новом круге.
Картина любопытная. Обычно дебютанту нужны годы, чтобы его заметили, а тут с первой же книги человек берёт две серьёзные премии и тиражи, о которых другие мечтают всю жизнь. Когда успех приходит так быстро и так громко, вокруг него всегда собирается двойная толпа: половина аплодирует, половина ищет подвох.
Давайте разберёмся, что именно тут не поделили. Потому что за обычной, казалось бы, историей женской судьбы спрятан очень неудобный вопрос.
Сюжет перескажу без подробностей финала, чтобы не портить Вам чтение. На дворе зима 1930 года, татарская деревня. Зулейха, молодая женщина, живёт в доме мужа и свекрови, и устроено всё так, что собственного голоса у неё, по сути, нет. А потом приходит большая перемена эпохи. Семью лишают хозяйства, и Зулейху вместе с тысячами таких же отправляют в долгий путь, на пустое место посреди сибирской тайги.
И вот тут роман делает странную вещь. История о потере дома оборачивается историей о том, как человек впервые открывает глаза. Отсюда и название.
У сильных книг есть свойство, которое я выучила давно. Они редко нравятся всем сразу. Если текст никого не злит, скорее всего, он просто никого и не задел. «Зулейха» задела многих, и в этом, пожалуй, её главный результат.
Теперь про сам спор. Я постараюсь честно показать обе стороны, тем более что сама несколько раз меняла мнение, пока перечитывала.
Те, кому роман не понравился, чаще всего говорят так: историческая часть слишком красива для того, что описывает. На LiveLib мне попадались отзывы, где тяжелейшие страницы прошлого названы просто фоном для личной истории. Мол, большая беда целых семей превращается в декорацию, на которой расцветает женская судьба. Там, где должна быть боль, у автора выходит почти сказка о перерождении.
Звучит резко. Но я понимаю, откуда это идёт. Когда читаешь про долгую дорогу в неизвестность и ловишь себя на том, что любуешься языком, внутри что-то протестует. Красиво ведь. А имеет ли право быть красивым то, что по сути своей страшно? Я перечитывала роман дважды и оба раза спотыкалась ровно здесь. И, честно говоря, до сих пор не знаю, как ответить себе на этот вопрос. Он из тех, что не закрываются.
Приведу один пример, без подробностей. Есть в романе сцена долгого пути в тесном вагоне. Условия там, мягко говоря, нечеловеческие. И именно в этой духоте, среди чужих людей, героиня впервые в жизни чувствует что-то похожее на свободу. Дома, в родной деревне, она была заперта намертво, а здесь, в дороге в никуда, у неё вдруг появляется воздух.
Одних читателей этот поворот завораживает. Других злит до дрожи: разве можно из такого делать историю освобождения?
Вот Вам и весь спор в одной сцене. Автор не оправдывает беду. Автор показывает, как человек умудряется остаться живым там, где, кажется, выжить невозможно. Но многим эта оптика кажется слишком утешительной для такой темы.
Есть и претензия потоньше, её я слышала в основном от людей, для кого тема близка по семейной памяти. Речь о достоверности деталей: как показан быт, как звучат герои, насколько точно переданы приметы времени. Тут я не возьмусь судить, я не историк. Но я видела, как горячо обсуждали отдельные сцены те, у кого в семье об этих годах помнят не по учебнику.
А теперь вторая сторона, и она не менее весома.
Защитники романа отвечают примерно так. Это художественная проза, а не учебник. Яхина не обещала документ. Она написала историю одной женщины, и через неё мы видим эпоху так, как могла бы увидеть сама Зулейха, изнутри, на ощупь. Не сверху, не из архива.
И в этом есть своя правда. Литература давно умеет говорить о большом через малое. Когда читаешь про одну семью, понимаешь иногда больше, чем когда тебе показывают сухие цифры. Одно живое лицо цепляет сильнее любой колонки статистики, и роман этим пользуется честно.
Добавляют защитники и другое. Героиня дана не как символ, а как живой человек, который меняется. В начале она почти не поднимает глаз. К середине учится смотреть и видеть. Само название работает как обещание: сейчас на наших глазах кто-то проснётся. Многие читатели говорили, что именно это их и держало.
Не история про эпоху, а история про то, как из забитого, испуганного существа постепенно проступает личность.
Отдельный разговор про язык. Яхина пишет плотно, образно, с вниманием к мелочи: запах, цвет, фактура ткани, движение рук. Читатель буквально видит избу, лес, реку. И тут проходит главный нерв всего спора, потому что «слишком красиво» и «как живое» это ведь про одни и те же страницы. Просто одни хотят от такой темы суровости, а другие радуются, что им дали почувствовать, а не просто узнать.
Почему этот вопрос так царапает именно нас. У нашей литературы особые отношения с трудным прошлым. От автора подсознательно ждут не рассказа, а почти свидетельства. Будто он не имеет права на вымысел там, где была настоящая боль. А Яхина пришла именно как рассказчик, со своей героиней, со своей интонацией, и часть читателей восприняла это как нарушение негласного уговора.
Одна читательница, назову её Татьяной, написала, что роман подарил ей бабушку. Не буквально, конечно. Просто после чтения она впервые расспросила маму о том, как жили предки, и услышала то, чего раньше не знала. Для неё книга стала ключом к семейной памяти. А другая читательница тут же возразила: ей казалось, что автор слишком любит свою героиню, что трудный путь дан как испытание, после которого непременно будет свет, и оттого острые углы сглажены. Ей хотелось больше шершавости, больше неудобной правды. Я тогда перечитала их сообщения раза три и поймала себя на том, что киваю обеим. Вот в чём фокус этого романа: в нём каждый находит подтверждение своей позиции.
И тут я подхожу к мысли, ради которой всё это затеяла. Мне кажется, спор о «Зулейхе» на самом деле не про эту книгу.
Он про куда более общий вопрос: как нам сегодня говорить о трудном прошлом?
Можно строго, сухо, документально. Тогда упрекнут в холодности, в том, что за фактами не видно живого человека. А можно через судьбу, через чувство, через красивый язык. И тогда сразу прилетит обвинение: вы делаете красивым то, что красивым делать нельзя. Получается ловушка. И «Зулейха» попала в неё одной из первых среди громких книг последних лет. Не потому что плохая или хорошая, а потому что задала вопрос, на который у нас пока нет общего ответа.
Со мной во второе чтение случилась занятная вещь. Я заметила, что смотрю на текст не как читатель, а как судья: будто проверяю автора, имеет право или нет. Отложила книгу, заварила чай, постояла у окна. И поняла простую штуку: так ни одну книгу до конца не прочитаешь. Судья и читатель не уживаются в одной голове.
Есть и ещё один слой, про который часто забывают в пылу спора. Сериал 2020 года подлил жару. То, что на странице оставалось в воображении, на экране стало зримым, и претензии к достоверности зазвучали громче. Любопытно, что многие, кто спорил о сериале, саму книгу при этом не открывали. Так часто бывает: обсуждают уже не роман, а его тень, чужой пересказ, отзывы знакомых. И спор от этого делается только жарче, хотя и беднее.
Меня больше всего занимает вот что. Книга вышла десять с лишним лет назад, а про неё всё спорят. Значит, она нащупала какой-то нерв, который у нас по-прежнему болит.
Это сильный дебют, который сделал важную вещь. Он вернул широкому читателю интерес к семейной истории, к тому, что было с нашими прадедами. Многие после него полезли в свои архивы, начали расспрашивать стариков. Уже за одно это я готова многое простить.
Но я понимаю и тех, кому мешает эта мягкость, эта тяга к свету в конце. Литература о тяжёлом прошлом ходит по тонкому льду. Один неверный шаг в сторону красивости, и серьёзная тема рискует обернуться трогательной мелодрамой. Где проходит граница, каждый чувствует сам.
Поэтому приговор выносить не стану. Скажу только, что книга, которая заставляет спорить о таких вещах, точно не пустая. А про «Зулейху» спорят до сих пор, и это рекомендация посильнее любой премии.
Если Вы ещё не читали, мой совет такой. Читайте не как эксперт с лупой, а как человек, которому рассказывают историю одной жизни. А уже потом, закрыв последнюю страницу, решайте, на чьей Вы стороне в этом давнем споре.
А уже потом, закрыв последнюю страницу, решайте, на чьей Вы стороне в этом давнем споре.