Лариса с утра стояла у плиты в старой футболке и домашних штанах, волосы были заколоты крабом, который все время сползал, потому что она крутилась между духовкой, мойкой и столом.
Мясо уже доходило в рукаве, в духовке пахло чесноком и перцем, на подоконнике под полотенцем остывал яблочный пирог, а в холодильнике ждал салат - отдельно огурцы, отдельно помидоры, потому что Мила не любила, когда «все мокрое». Картошку она еще не ставила, берегла на последний момент, чтобы была горячая и с корочкой. У Сергея от мягкой картошки было кислое лицо, Кирилл ел все, но после общаги всегда говорил: «Мам, нормальной еды хочется». Нормальная еда в их доме почему-то всегда значила то, что делала она.
К обеду устала спина. Лариса включила чайник, присела на край табурета, выпила кофе стоя, даже не почувствовав вкуса. На телефоне мигало Сережино сообщение:
Буду к семи.
Точка. Даже не смайлик, не «успею», не «что купить». Просто будет. Как сантехник.
Она почему-то все равно перечитала это сообщение два раза. Потом ответила:
Хорошо, ждем.
И почти сразу стерла «ждем», написала «хорошо» и отправила только его. Будто лишнее слово могло выдать, что ей сегодня особенно хочется нормального вечера. Не праздника, не признаний, не цветов. Просто чтобы все сели за один стол и никто не смотрел в телефон с видом, будто его держат в заложниках.
Кирилл написал около трех:
Выеду к шести. Если пробки, опоздаю.
Мила вообще ничего не писала. Она сидела у себя в комнате, дверь приоткрыта, оттуда то музыка, то голос какой-то блогерши, то смех из видео. Лариса два раза заходила: спросить, пойдет ли та в магазин за зеленью, и напомнить, чтобы убрала вещи с кресла в гостиной. Мила оба раза не подняла глаз от телефона.
– Угу.
– Что угу? Пойдешь?
– Потом.
Потом, конечно, не пошла. Лариса сама спустилась в магазин, купила укроп, сметану и лимоны. У кассы увидела домашнее синее платье в витрине соседнего павильона, и вспомнила, что у нее есть похожее, только старое, выстиранное на груди.
Дома она достала другое, серо-зеленое, которое носила редко. Переоделась. Даже губы подкрасила неяркой помадой, которую обычно жалела для будней. Потом сама на себя посмотрела в зеркало и чуть скривилась.
Смешно. Сорок три года, а все еще хочется, чтобы заметили.
Скатерть на столе она перестелила дважды. Сначала постелила белую с рисунком, потом убрала - слишком праздничная. Достала бежевую, попроще. Поставила тарелки, вилки, подрезала хлеб, переложила мясо в большое блюдо, накрыла фольгой. Картошку поставила без пятнадцати семь.
В семь позвонили в дверь.
Лариса вытерла руки о полотенце и пошла в прихожую, думая, что это Кирилл. Он всегда звонил, даже если ключи были с собой. За дверью стоял не сын, а парень в куртке доставки, с двумя большими крафтовыми пакетами.
– Заказ Сергею? - спросил он, глядя в телефон.
Лариса сначала даже не поняла.
– Какой заказ?
– На имя Сергей. Оплачено.
По лестницу в подъезде уже поднимался ее муж Сергей. Слишком быстро. Будто услышал не звонок, а выстрел стартового пистолета. Он подошел и почти выхватил пакет у курьера.
– Да-да, мой. Спасибо.
– Подпись не нужна, - сказал парень и ушел.
Все это заняло секунд десять. Но Ларисе хватило и трех.
На одном из пакетов был приклеен чек. Белая наклейка с неровным сгибом. И на ней от руки, крупно, с сердечком:
Сереже ❤️ Не ешь опять это домашнее. Инна
Лариса стояла так близко, что увидела даже круглую точку над и в слове Инна. Почему-то именно это и добило. Не сердечко. Не имя. А то, что это было написано спокойно, по-хозяйски. Не первая глупая записка, а какая-то привычная.
Колени стали ватными. Она оперлась ладонью о тумбочку.
Сергей уже разворачивал пакет боком к себе, пряча наклейку.
– Это не то, что ты подумала, - сказал он.
Лариса подняла на него глаза.
– Не то?
Голос прозвучал тихо, и Сергей, кажется, от этого еще больше испугался.
– Лар, давай потом.
– Потом что?
– Не сейчас.
– А когда? За десертом?
Она дернула пакет на себя. Сергей не удержал. Изнутри стукнулись пластиковые коробки, пахнуло соевым соусом, жареной лапшой и чем-то сладким, ванильным. Чужая еда. Нарядная. Купленная. И рядом от кухни тянуло ее мясом, картошкой, укропом, пирогом. В нос смешалось все сразу, и от этого стало тошно.
Лариса понесла пакет на кухню и почти швырнула его на стол. Коробки в пакете покосились. Одна крышка отъехала, соус размазался по пакету.
На столе стоял ее ужин. Горячее мясо под фольгой. Салат в глубокой миске. Пирог на доске. Пар от картошки, которую она только что слила и встряхнула в кастрюле. И рядом - роллы, лапша, десерт в прозрачном стаканчике с клубникой.
Как будто две жизни случайно поставили рядом и попросили выбрать.
– Не то? - повторила она уже громче. - А что это, Сережа? Благотворительность? Сердечки от коллег теперь на жратве рисуют?
Сергей вошел следом, оглянулся на коридор.
– Лара, тише.
– Ты мне рот сейчас будешь затыкать?
– Я говорю, давай без сцены.
– Без сцены? Ты домой заказ от какой-то своей бабы принял, пока у меня мясо в духовке, а я должна без сцены?!
На шум из комнаты вышла Мила. В шортах, с телефоном в руке, с раздраженным лицом.
– Можно потише?
Лариса повернулась к ней так резко, что даже сама почувствовала, как в шее хрустнуло.
– Потише? У твоего отца баба появилась, она ему жратву шлет домой, а я должна потише?
– Мам, ну чего ты сразу орешь.
Сергей сквозь зубы сказал:
– Не начинай при ребенке.
И это было так мерзко, что Ларису будто кто-то толкнул изнутри.
– А когда ты моими контейнерами ее кормил, это тоже было при детях или по-тихому?
Сергей замер. На долю секунды. Но Ларисе хватило.
Неделю назад она нашла в посудомойке свой пластиковый контейнер с красной крышкой, которого дома давно не было. Тот самый, в который она обычно клала Сергею котлеты с гречкой «на работу». Контейнер пах не офисом и не машиной. В нем был сладкий соус и рис. Она тогда еще спросила:
– Ты где его держал? Он как из ресторана.
Сергей отмахнулся:
– Да на работе кто-то разогревал, перепутали.
Тогда она поверила, потому что верить было удобнее. А сейчас лицо у него стало именно тем, которое бывает у человека, которого поймали на старом вранье.
– Так и было, да? - спросила Лариса уже хрипло. - Ты к какой-то бабе ездил с моей едой? С моими котлетами, которые я тебе на работу собирала?
– Лара, не надо из этого...
– Что не надо?
– Пару раз было. Я просто брал с собой. Ну что ты раздуваешь.
– Просто брал? - переспросила она. - Моими руками свою любовницу подкармливал?
Сергей потер лицо ладонью.
– Это не так звучит.
– А как это звучит? Переведи мне. Может, есть приличное название, когда жена жарит котлеты, а муж ими кормит другую?
***
В прихожей щелкнул замок. Вошел Кирилл с рюкзаком и пакетом из магазина, остановился прямо на пороге кухни. Взгляд скользнул по столу, по отцу, по матери, по пакету доставки. И Лариса увидела нв его лице не удивление. Вернее, не настоящее.
Вот тут внутри окончательно похолодело.
– Кто знал? - спросила она.
Никто не ответил.
Мила закатила глаза и прислонилась к косяку.
Кирилл отвел взгляд.
Сергей буркнул:
– Не надо сейчас детей в это втягивать.
– Сейчас? - переспросила Лариса. - А когда ты их туда втягивал, не сейчас было?
Мила шумно выдохнула.
– Мам, ну хватит.
– Что хватит?
– Да все хватит! Орать хватит, смотреть так хватит, делать вид, что конец света! Я с ней вообще нормально сидела, она обычная.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как в кастрюле постукивает крышка от пара.
– С кем ты сидела? - спросила Лариса.
Мила пожала плечом, будто говорила о какой-то учительнице.
– С Инной. Ну, папа нас познакомил. Мы кофе пили. Чего ты так смотришь?
Лариса сначала даже не смогла вдохнуть. Пакет доставки на столе будто разросся на всю кухню.
– Он тебя с ней познакомил? - спросила она. - Пока я тут вам суп варила? Пока я думала, как вас всех собрать дома, вы уже по кафешкам с его бабой ходили?
– Да не ходили мы по кафешкам, - раздраженно сказала Мила. - Один раз сидели. И вообще она нормальная. С ней легко.
Лариса шагнула к дочери.
– Легко?
– Да! - взвилась Мила. - С ней легко! Она не смотрит так, будто все ей должны за тарелку борща!
Вот тут боль пришла уже не в голову. В грудь. Глухо, как удар локтем под ребра.
Кирилл тихо сказал:
– Мила, замолчи.
– А что замолчи? - выкрикнула та. - Все и так уже понятно..!
Лариса смотрела на дочь и не узнавала. То есть лицо было ее, родное, чуть припухшие веки, тонкий прыщ у подбородка, волосы собраны кое-как. Но говорила будто кто-то из другой комнаты. Из другой жизни, в которой мать - это человек с кухней, с вечным вопросом «ты ел?», с просьбами вытереть обувь и убрать кружку.
– Так вот кем я вам стала? - спросила Лариса и сама услышала, как сорвался голос. - Кастрюлей? Борщом? Тяжестью?
Сергей сделал шаг к ней.
– Лара, хватит.
– Нет, это тебе хватит.
Она уже не могла остановиться. Слова лезли сами, некрасивые, спутанные, запоздалые.
– Пятнадцать лет вам готовила! Пятнадцать лет всем подтирала, угадывала, кто что ест, у кого живот, у кого тренировка, у кого сессия! Тебе картошку с корочкой, ей без лука, ему котлеты с собой! Соус отдельно, салат не смешивать, пирог без корицы! И что? Я теперь у вас кто? Тетка, которой стыдно? Которая пахнет кухней, а не легкостью?
Мила побледнела, но упрямо стояла.
Сергей попробовал взять Ларису за локоть.
– Успокойся.
Она вырвала руку.
– Не трогай меня. Ты меня на удобную сказочку променял. Где нет ни кастрюль, ни детей, ни ответственности. Где тебе еду привозят с сердечком и говорят не ешь опять это домашнее! Это домашнее - я, Сережа! Я у тебя пятнадцать лет это домашнее!
Она дернула ящик под столешницей, где лежали контейнеры. Один, второй, третий. Красная крышка, синяя, прозрачный с защелками, маленький для соуса.
Швыряла на стол перед ним один за другим.
– На! Бери! Ей отнеси! Этой своей легкой! Пусть жрет мои голубцы и думает, что у тебя дома само все варится! Пусть знает, какие руки ей через тебя суп передавали!
Пластик стучал о стол, одна крышка отлетела на пол.
Кирилл подошел ближе.
– Мам, успокойся.
– Я пятнадцать лет была спокойной! - крикнула она так, что Мила вздрогнула. - Вот поэтому вы все и охамели!
***
После этого она развернулась и пошла в спальню. Не театрально, не с хлопаньем дверью. Быстро. Страшно быстро. Как человек, который если сейчас остановится, то либо упадет, либо начнет крушить все подряд.
Из шкафа вытащила дорожную сумку. Бросила на кровать. Руки тряслись, молния цеплялась. Белье, джинсы, свитер, футболка, носки, зарядка, косметичка, крем для рук. Не думать, что брать. Просто кидать.
Сергей вошел следом.
– Ты куда сейчас?
Она даже не повернулась.
– Не твое дело.
– Лара, не делай глупостей.
– Глупости ты делал. Я их просто наконец увидела.
– Куда ты поедешь на ночь?
– Не переживай. Не к Инне.
Он сел на край кресла, потер лицо. Вид у него был усталый, даже жалкий. И от этого еще противнее.
– Это не то, как ты сейчас себе придумала.
– Да? А как? Объясни. Может, я не так прочитала сердечко? Или дочь мне не так рассказала про кофе?
В дверях стояла Мила. Белая, с покусанной губой.
– Мам...
Лариса застегнула сумку.
– Не надо.
– Я не хотела...
– Зато сказала.
– Я просто...
– Просто тебе с ней легко.
Мила заплакала почти сразу, зло, по-подростковому.
– Да ты вечно все через еду! Вечно через это свое «я для вас старалась»! Нельзя просто жить спокойно!
Вот это было уже как по мокрому месту.
Лариса посмотрела на дочь долго, так что та отвела глаза.
– Конечно, нельзя, - сказала она тихо. - Потому что кто-то же должен был вам это спокойствие варить.
В прихожей она натянула пальто, сунула ноги в ботинки, не до конца застегнула молнию на сумке. На кухне все так и стояло. Ее мясо под фольгой. Салат в миске. Пирог на доске. И рядом чужая доставка, чуть перекошенная, с соусом на пакете.
Лариса обернулась к столу.
– Ешьте, - сказала она. - И мое, и ее. Вы, похоже, давно к такому столу привыкли.
Потом посмотрела на Милу:
– А ты запомни. Легкие женщины очень удобны, пока на них не приходится жизнь.
И вышла.
Дверь хлопнула так, что в серванте звякнули стаканы.
Она уже в лифте поняла, что забыла расческу, зарядку от ноутбука и, кажется, зубную щетку. Но возвращаться не стала. Доехала до первого этажа, вышла во двор, села в машину и только тогда увидела, что руки мокрые. Не пот. Она сама не заметила, как расплакалась еще в подъезде.
***
Ольга открыла не сразу. Пока искала ключ в замке, Лариса стояла с сумкой у двери и думала только об одном: лишь бы сейчас не спросили «что случилось» обычным голосом.
Ольга открыла, посмотрела на нее и молча отступила.
– Проходи.
В квартире пахло кофе и каким-то кремом для рук. Тихо играл телевизор из комнаты. Лариса прошла на кухню, села на табурет, сумку поставила на пол и только тогда сказала:
– У него баба.
Ольга достала из шкафа кружку.
– Так.
– И не просто баба. Он ей мою еду возил.
– Так.
– И Мила с ней кофе пила.
Вот тут голос и сломался. Лариса еще пыталась говорить быстро, зло, почти с матом, перескакивая с одного на другое.
Про чек. Про сердечко. Про контейнер с красной крышкой. Про то, как Мила сказала «она обычная». Про Сергея, который стоял с лицом человека, у которого суп пересолен, а не жизнь развалилась.
Ольга слушала, не перебивая. Только один раз подвинула ближе салфетки.
– Ты понимаешь? - Лариса уже почти кричала. - Не он меня убил даже. Не он! Он... он тряпка. Удобный врун. Но она... Мила... моя же... Да как так-то?
И вот тогда она разрыдалась по-настоящему. С руками у лица, с воздухом рывками. Все, что держалось на злости, ушло, и осталась только эта голая, унизительная боль - не от любовницы, а от дочери.
Ольга села рядом, не обнимала, просто положила ладонь на спину между лопаток.
– Ты плачь, легче станет, - сказала она тихо. - Тебя дома уже списали в тяжесть...
Лариса опустила руки.
– Я что, правда такая? - спросила она в стол. - Тяжелая? Вечная? Суп, плита, контейнеры? Я что, сама себя туда заварила?
Ольга налила ей воды.
– Ты не туда сейчас смотришь. Неважно, какая ты. Важно, что им стало удобно считать тебя обслуживанием. А ты с этим жила как с любовью.
Лариса допила воду залпом, закашлялась.
– Я все время думала, если дома будет еда, если все сыты, если не давить, если ждать, если сглаживать... ну хоть что-то держится.
– Держалось, - сказала Ольга. - Только не то, что ты думала.
Спать Лариса легла в Ольгиной гостиной на раскладном диване. Плед пах порошком и чужим домом. В тишине не было привычного гула холодильника из ее кухни, не тикали их часы, никто не шаркал в коридоре. И она, уже почти проваливаясь, вдруг поймала себя на том, что мысленно считает: мясо, наверное, остыло; салат потечет; картошка к утру станет резиновой.
Она села в темноте и тихо выругалась.
Даже сейчас - про еду.
Телефон лежал экраном вниз на тумбочке и вибрировал почти без перерыва. Сергей. Потом Кирилл. Потом снова Сергей. Потом сообщение от Милы. Лариса не читала. Только утром, когда в окно уже светило бледное солнце, взяла телефон в руки.
У Кирилла было пять сообщений.
Мам, ты где?
Давай я приеду.
Поговорим без них.
Мам, пожалуйста.
От Сергея:
Когда вернешься?
Давай спокойно поговорим.
Ты все разнесла при детях.
Я виноват, но так тоже нельзя.
Эта последняя фраза чуть не заставила ее швырнуть телефон в стену. Я виноват, но. Конечно. У него всегда было это но. Даже в молодости, когда забывал что-то важное, когда врал по мелочи, когда пропадал на рыбалке до ночи. Всегда сначала чуть-чуть вины, а потом но, которое все распихивает по удобным углам.
От Милы было одно сообщение.
Прости.
Только это. Без мам, без объяснений, без смайликов. Просто прости.
Лариса сидела в Ольгиной кухне в чужой футболке, которую та ей дала на ночь, и смотрела на экран так долго, что он потух.
Ольга поставила перед ней чашку кофе.
– Ну?
– Кирилл пишет.
– Он всегда у тебя был умнее.
– Он знал.
– И молчал.
– Да.
– Значит, тоже удобно было.
Лариса потерла виски.
– Мне домой надо будет вернуться.
– Надо. Только не прям сейчас и не в ту же кожу.
– А в какую?
Ольга пожала плечами.
– Это уже твоя работа. Но назад в плиту, чтобы тебе за это изменяли и еще делали одолжение, ты, надеюсь, не полезешь..
Лариса ничего не ответила. Взяла чашку обеими руками. Кофе был слишком крепкий, как она не любила, но именно это сейчас и было нужно.
Около полудня позвонил Кирилл. Она ответила.
– Мам?
– Да.
Сын помолчал.
– Я могу приехать?
– Куда?
– К тете Оле.
Лариса посмотрела на Ольгу. Та кивнула: пусть.
– Приезжай.
Он приехал через сорок минут. Такой же высокий, как отец, только плечи сейчас сутулил по-другому - не от наглости, а от того, что не знал, как зайти в эту кухню. Принес пакет с творогом, бананами и ее зубной щеткой.
– Ты забыла.
Лариса взяла пакет и почему-то именно от этой зубной щетки чуть не расплакалась снова.
– Спасибо.
Кирилл сел напротив.
– Папа дома.
– Я догадалась.
– Мила ревет с утра.
– Тоже догадалась.
Он помолчал. Потом сказал:
– Я знал, что у него кто-то есть.
Лариса закрыла глаза.
– Как давно?
– Месяца три. Может, четыре.
– И молчал.
– Я не знал, как тебе сказать.
– Очень удобно.
– Мам, я не ради него молчал.
– А ради кого?
Кирилл провел ладонью по колену.
– Ради того, чтобы не рвануло вот так.
– Ну, молодец. Не рвануло. Просто сгнило.
Он кивнул. Принял.
– Я правда не знал, как. Пару раз видел, как он переписывается. Потом случайно услышал, как он в машине с кем-то говорит. Потом Мила сказала, что он ее с какой-то приятельницей знакомил. Я думал, это просто...
– Просто что? Переходный мостик? Подготовка населения?
Кирилл скривился.
– Не надо так.
– А как надо, Кирилл? Я вчера много нового узнала о том, как надо.
Он замолчал. Потом тихо сказал:
– Я виноват.
Лариса смотрела на него и никак не могла решить, хочется ей сейчас его ударить словами или пожалеть, как в детстве, когда он что-то разбивал и стоял виноватый. Но двадцать лет - уже не детство. И молчание тоже не детское.
– Ты взрослый, - сказала она. - Если в доме ложь, а ты ее прикрываешь тишиной, ты уже не просто ребенок, которому страшно.
Кирилл кивнул снова.
– Я знаю.
Из комнаты выглянула Ольга, спросила:
– Чай?
Кирилл встал.
– Я сам поставлю.
Он пошел к чайнику и так привычно полез в шкаф за кружками, будто был у них не в гостях, а дома. Лариса смотрела ему в спину и думала, как быстро дети умеют чувствовать себя там, где их поят и не трогают. И как легко потом им кажется, что это все само.
Когда чай заварился, Кирилл поставил ей кружку и вдруг сказал:
– Мам, ты только не возвращайся сегодня.
– Почему?
– Потому что папа сейчас в этом своем... спокойном стиле. Он ночью даже не пил. Ходит, убирает, как будто если посуду помыть, то все станет прилично.
Лариса усмехнулась коротко.
– А Мила?
– Сидит. То плачет, то злится. Она не думала, что ты реально уйдешь.
– Конечно. Я же обычно остаюсь. Чтобы всем было что есть.
Кирилл опустил голову.
– Она дура. Но ей тоже прилетело.
– Мне вчера прилетело сильнее.
– Я знаю.
Чуть позже написала Мила. Уже не одно слово:
Мам, я не хотела так. Я не думала что это все так. Можно я приеду?
Лариса долго смотрела на сообщение. Пальцы зависли над экраном. Потом она написала:
Не сегодня.
Мила прочитала сразу. Ничего не ответила.
К вечеру Сергей перестал писать длинные сообщения и начал звонить. Лариса не брала. Потом пришло короткое:
Я выбросил доставку.
Она посмотрела на это и вдруг вспомнила, как на кухонном столе рядом стояли ее пирог и чужой десерт с клубникой. Как коробка с роллами почти касалась блюда с мясом. И как вся ее жизнь вчера уместилась между фольгой и крафтовым пакетом.
Она набрала ответ не сразу:
А мясо доел?
Стерла. Ничего не отправила.
***
Ольга вечером открыла бутылку вина, но Лариса отказалась. От вина ее сейчас бы повело не туда: то в жалость, то в истерику, то в желание поехать домой и докричать все, что не докричала.
Они поужинали яичницей и помидорами. Лариса машинально встала помочь убрать тарелки, и Ольга сказала:
– Сядь. Я сама.
Лариса села. Потому что услышала, как это непривычно.
На следующий день она все-таки поехала домой. Просто взять ноутбук, документы и еще вещи. Поднималась на свой этаж как в чужой подъезд. Дверь открыл Сергей, будто стоял под ней.
На нем была старая футболка, волосы мятые, лицо осунувшееся. Пахло дома не пирогом и не мясом. Пахло вчерашним, остывшим, плохо проветренным скандалом.
– Привет, - сказал он.
– Уйди с прохода.
Он отступил.
На кухне было чисто. Слишком чисто. Стол вытерт, посуда перемыта, контейнеры собраны стопкой. На холодильнике магнитом был прижат список покупок ее почерком.
Мила сидела в комнате, когда Лариса вошла. Услышав шаги, выскочила в коридор. Глаза красные, нос распух.
– Мам...
– Не сейчас.
– Я правда...
– Я сказала, не сейчас.
Мила прикусила губу и ушла назад, но дверь не закрыла.
Лариса зашла в спальню, достала чемодан поменьше, стала складывать папку с документами, свитер, теплые колготки, зарядки. Сергей стоял в дверях.
– Сколько ты еще будешь у Оли?
– Не знаю.
– Нам надо поговорить.
– Ты вчера наговорился.
– Я не успел.
Она застегнула отделение сумки.
– А я устала слушать.
– Лара, это не вчера началось.
– Я заметила.
Он помолчал.
– Я не хотел, чтобы Мила так влезла.
– Ты ее туда сам отвел.
– Я не думал, что она тебе так скажет.
– А как она должна была сказать? Вы же уже все между собой устроили. Я одна только у плиты стояла и думала, что у нас семья.
Сергей сел на край кровати.
– Удобно ты устроился, Сереж.
Он поднял глаза. И в этот раз даже не спорил. Наверное, потому что спорить было не с чем.
Из коридора донесся голос Милы:
– Мам, можно зайти?
Лариса села на стул. Сил на этот разговор не было, но бегать дальше по комнатам тоже было уже глупо.
– Заходи.
Мила вошла, закрыла дверь и встала, держась за ручку, как маленькая.
– Я не хотела тебя так обидеть.
– Но обидела.
– Я знаю.
– Тогда говори не это.
Мила посмотрела в пол.
– Мне правда с ней было легко, - сказала она тихо. - Но не потому, что ты плохая. Просто... с тобой всегда как будто надо соответствовать. Есть, когда зовут. Сидеть, когда надо. Спасибо говорить правильно. Не огрызаться. А там... просто сидели, смеялись, она спрашивала про школу, про одежду, про музыку. И все. Без этого твоего... напряжения.
Лариса слушала и чувствовала, как опять поднимается тошнота.
– Моего чего?
– Ну вот этого, - Мила беспомощно повела рукой. - Как будто ты все время ждешь, что мы оценим.
– А я не ждала? - спросила Лариса. - Я должна была пятнадцать лет молча бегать с тарелками и не ждать даже человеческого лица в ответ?
Мила заплакала.
– Я не про это. Я просто... я дура, да?
– Да, - сказала Лариса. - Но не только. Ты еще и очень вовремя выбрала, где тебе легче и где не нарягают...
Мила села на край пуфика и закрыла лицо ладонями.
– Я думала, если я скажу, тебе будет легче. Ну что не все так страшно. Что она не какая-то... не знаю...
– Не какая? Не чудовище? Конечно. Зачем мужчине чудовище. Выбирают обычно удобных.
Сергей встал.
– Не надо на нее все вываливать.
– А на кого? На пирог?
Он сжал челюсть, но промолчал.
Лариса застегнула чемодан.
– Я не знаю, что у нас дальше, - сказала она, глядя не на мужа, а на ручку сумки. - Но в том виде, в каком вы тут жили вокруг меня, больше не будет.
– Что это значит? - спросил Сергей.
– Это значит, что я не вернусь в кухню как в будку обслуживания.
Она взяла сумку. Мила вскочила.
– Мам, ты вернешься вообще?
Лариса посмотрела на дочь. На ее заплаканное лицо, на растрепанный хвост, на пальцы, которыми та комкала рукав футболки. Все родное. И все равно чужое после вчерашнего.
– Домой - да, - сказала она. - Но как раньше уже не будет.
***
В прихожей Сергей хотел взять у нее сумку. Она не отдала.
– Я сама.
Он отошел. Уже без привычной мужской уверенности, что сейчас можно будет догнать, уговорить, свести все к разговору взрослых людей. Поздно. Разговор вчера уже состоялся, просто не теми словами, на которые он рассчитывал.
Лариса обулась, открыла дверь и, уже выходя, увидела на тумбочке ключи от машины Сергея, его бумажник и рядом - ее маленький пластиковый контейнер с красной крышкой. Вымытый. Поставленный аккуратно.
Она взяла контейнер в руку, посмотрела и сунула к себе в сумку.
– Это мое, - сказала она.
Никто не ответил.
Дверь она закрыла тихо. Без хлопка. На лестнице остановилась, прижала ладонь к сумке, где среди документов и свитера лежал этот легкий пластик, и пошла вниз не на кухню, не к духовке, не к ужину.
К себе - и уже по-другому.