В посёлке был участковый, которого боялись все. А он боялся только одну старуху. Сперва смеялся ей в лицо. Потом написал рапорт на перевод и уехал. Историю эту потом рассказывали вполголоса, и начинали всегда не с его фамилии, а с имени девчонки из столовой.
В тот год в посёлке рано потянуло снегом
Лиду там знали все. Не потому, что она была разговорчивая. Из неё как раз слова приходилось вытягивать. Но в маленьком посёлке и молчаливого человека узнают быстро. Особенно если он каждый день стоит у раздаточного окна, принимает пустые тарелки, наливает чай в гранёные стаканы и помнит, кому без сахара, а кому погуще.
Посёлок был не старый, но уже усталый. Две улицы, клуб с облупленной звездой над входом, баня, контора, столовая, склад. За домами сразу начинался лес, чёрный даже днём. Осенью он подходил почти к заборам. Ночью казалось: открой калитку, и за штакетником сразу встанет сырое лесное дыхание.
Лида жила с матерью в доме на краю. Окна у них выходили на поленницу и дальше, на низину, где по весне стояла вода. Отец давно уехал. Говорили, на Север, потом говорили, что в Красноярск. Потом перестали. Мать работала в бане, к вечеру у неё ломило спину, и она садилась молча, вытянув ноги к печке. Лида в такие вечера тоже почти не разговаривала. Только ставила чайник, вытирала стол и смотрела в тёмное стекло, где своё лицо всегда казалось чужим.
В столовой у неё был ровный порядок. Утром водители с лесовозов, потом конторские, к обеду смена с пилорамы. Посуды много, шума много, запах щей, мокрой шерсти, сырого дерева. К вечеру всё стихало так резко, будто из посёлка вынимали внутренний гул. Только где-то далеко ещё тянуло пилой, да собаки перекликались по дворам.
В ту осень в столовой поставили камеру.
Для посёлка это была почти городская диковина. Небольшая коробка под потолком в углу, возле кассы. Привезли её вместе с магнитофоном и старым монитором для склада, после какой-то пропажи с базы. Но склад был сырой, тесный, провода там всё время отсыревали, и до ума ничего не довели. Аппаратуру временно сунули в столовую, в кабинет заведующей, пока решат, что с ней делать. Камера смотрела на зал и на кассу. Все пару дней задирали головы, шутили, махали рукой в объектив, потом привыкли.
Лида тоже привыкла. Она вообще быстро привыкала к тому, к чему её не спрашивали.
Участковый Вершинин заходил в столовую часто. Не по делу. То чаю выпить, то поговорить с заведующей, то просто постоять у окна, будто ждал кого-то. Тяжёлый был человек. Не высокий, но широкий, коротко стриженный, с вечной сырой грязью на сапогах. Говорил всегда спокойно. И от этого хуже. Если бы орал, было бы легче. А он щурился и будто прикидывал, сколько от человека можно взять, прежде чем тот треснет.
Сначала он с Лидой почти не заговаривал. Так, спросит про сдачу, про чай, про время. Потом стал цепляться чаще. То спросит, кто вчера приходил после закрытия. То напомнит, что у матери прописка старая и надо бы проверить бумаги. То скажет мимоходом, что в посёлке теперь с кражами строго и камера всё видит. Говорил вроде бы про всех. Но всякий раз смотрел только на неё.
Лида терпела. В маленьком посёлке все сначала терпят. Тут надо сказать, что жаловаться на такого человека было почти всё равно что жаловаться ему же. До райцентра далеко. Телефон в конторе один. Бумага, если её и напишешь, всё равно сначала ляжет на чей-нибудь стол здесь. А здесь Вершинин знал всех. И кто пьёт. И кто с кем живёт. И у кого сын привёз лишний бензин. Такие люди редко говорят громко. Им это не нужно.
Однажды вечером, когда столовую уже мыли после смены, заведующая ушла домой раньше. Зоя Павловна в подсобке гремела кастрюлями. Семён возился у котла. Лида протирала кассу. И тут дверь открылась. Не хлопнула. Медленно подалась внутрь, как у себя дома.
Вершинин вошёл без шапки, стряхнул с рукава воду и остановился у двери.
– Поздно работаешь, – сказал он.
– Закрываемся.
– Это я вижу.
Он подошёл ближе. Слишком близко. От кителя тянуло мокрым сукном и табаком.
– Ты вчера после смены кого впускала?
Лида медленно положила тряпку на стойку.
– Никого.
– А камера говорит другое.
Её пальцы так и остались на краю стола.
– Я не впускала никого.
– А я не про впускала. Я спросил, кого. Разницу чувствуешь?
Из подсобки донеслось бряканье крышки. Потом затихло.
Вершинин чуть наклонился к ней.
– На записи видно, как ты разговариваешь у задней двери. Видно, как вы там стоите. Если захотеть, можно и по-другому это оформить.
Лида смотрела на его подбородок. Выше поднять глаза не получалось.
– Что оформить?
– А вот это уже смотря как будешь себя вести.
Он сказал это тихо, почти лениво. Будто про погоду. Потом постучал пальцем по стойке.
– Будешь молчать, когда надо, и всё останется на полке. Начнёшь бегать, запись увидят люди. Мать твоя тоже увидит. Посёлок маленький.
Слова кончились. Лида открыла рот и закрыла.
– Я ничего не делала, – сказала она наконец.
– Это ты мне расскажешь. А другим я сам расскажу.
Он ещё постоял. Подождал, пока она поднимет глаза. Не дождался. И ушёл, оставив после себя мокрые следы на сером полу.
В тот вечер она не расплакалась. До дома дошла ровно. Поставила чайник. Сняла платок. Мать спросила, что с ней, но Лида только мотнула головой. Потом села у печки и сидела так долго, что вода успела дважды остыть.
Ночью она не спала. Сначала слушала, как за стеной мать кашляет во сне. Потом ветер в трубе. Потом вышла в сени попить воды и вдруг поняла, что стоит там босиком на холодных досках уже неизвестно сколько. Ладони были мокрые. Во рту сухо, как после золы.
Утром она пошла на работу, как ходила всегда. Выдала чай. Разнесла хлеб. Не пролила ни капли. Только раз, когда Вершинин вошёл и сел у окна, рука с алюминиевым чайником дрогнула. Кипяток плеснул на палец. Лида даже не дёрнулась.
Так прошло три дня.
Он больше ничего не говорил. В этом и была самая плохая часть. Просто приходил. Ел. Иногда смотрел на неё. Иногда будто забывал. Но она уже жила внутри его слов, будто в тесном ящике без воздуха. Камера теперь мерещилась ей даже дома. Стоило закрыть глаза, и она видела чёрный стеклянный кружок под потолком.
На четвёртый день Зоя Павловна сказала вполголоса, не оборачиваясь:
– Если пришёлся глаз на тебя, сама не выдернешься.
Лида замерла с подносом в руках.
– Что?
– Ничего. Капусту неси.
– Вы про кого?
Зоя Павловна глянула на неё быстро, сердито.
– Про кого надо. Я тебе лишнего не говорила.
И замолчала. Но к вечеру, когда в столовой стало пусто, сама подошла к окну, за которым темнел лес.
– На том конце, за баней, дом Марфы Игнатьевны знаешь?
Лида кивнула.
– Знаю.
– Ну так вот. Или иди туда, или сиди и жди, пока он тебя дожмёт.
– А она что сделает?
Зоя Павловна поджала губы.
– Ничего. Может, ничего. А может, хоть ты выговоришься не стене.
Лида не сразу пошла. До вечера тянула. Потом ещё полчаса сидела дома, не снимая пальто. Мать думала, что у неё жар. Тронула лоб. Лоб был холодный. Тогда Лида встала и сказала, что сходит на минуту к Зое Павловне. Соврала так неловко, что сама это услышала.
Дом Марфы стоял последним, почти у самого леса. Дальше был пустырь, старая банька без крыши и тропа к ручью. Забор низкий, калитка на проволоке. Окна маленькие. В одном теплился свет.
Лида вошла во двор, и лайка под навесом не залаяла. Только подняла голову и следила.
Это она потом вспоминала чаще всего. Не слова. Не чай. А собаку, которая молчала.
Когда она переступила тот порог, назад всё уже не вернулось
Марфа Игнатьевна открыла не сразу. За дверью что-то стукнуло, будто ставили на пол ведро. Потом звякнул крючок.
– Кто?
– Это я. Лида из столовой.
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы старуха увидела лицо. Потом шире.
– Заходи.
В избе было жарко. Пахло сушёной мятой, печной глиной и ещё чем-то горьким, незнакомым. На лавке у окна лежала шерсть, на столе стоял чайник в вязаной грелке, у печи сушились пучки трав. Всё было обычное. И от этого Лиде сначала стало легче.
Марфа Игнатьевна была сухая, тёмная, как старая ветка. Платок без рисунка, кофта до горла, руки маленькие, но костяные. Она не суетилась. Не расспрашивала с порога. Только показала на табурет.
– Садись.
Лида села. Колени держала вместе, ладони между ними.
Старуха налила чай в чашку с отколотой ручкой и подвинула к ней. Чай был крепкий, почти чёрный.
– Пей.
Лида взяла чашку. Пальцы дрожали так мелко, что фарфор тихо постукивал о блюдце.
Марфа Игнатьевна села напротив. И стала ждать.
Сначала Лида ничего не могла сказать. Смотрела на чай. На пузырёк у края. На трещину в столе. Потом сказала одну фразу. Потом вторую. А дальше слова пошли сами, короткие, рваные, будто давно стояли в горле и только ждали, когда им откроют.
Она рассказала про запись. Про заднюю дверь. Про то, как действительно задержалась тогда на пять минут с парнем из пилорамы, просто стояли и говорили, потому что он звал замуж, а она не знала, что отвечать. Рассказала, как Вершинин теперь смотрит. Как говорит про мать. Как обещал показать людям.
Марфа Игнатьевна слушала. Ни разу не перебила.
Когда Лида замолчала, старуха спросила только:
– Он что сказал дословно.
– Что?
– Не смысл. Слова.
Лида растерялась. Потёрла лоб.
– Что всё останется на полке. Что если начну бегать, запись увидят люди. Что мать тоже увидит. Что другим он сам расскажет.
Марфа Игнатьевна кивнула. Будто этого и ждала.
– Ещё.
– Что... – Лида закрыла глаза. – Что я по ночам плохо сплю. Что бумаги у матери старые. Что оформить можно по-разному.
Старуха поднялась, подошла к печи, подбросила полено. Огонь хрустнул внутри, ярче осветил стену.
– И всё?
– Всё.
– Хорошо.
Лида ждала продолжения. Сидела так тихо, что слышно было, как в сенях скребётся мышь.
– Что хорошо? – спросила она наконец.
Марфа Игнатьевна вернулась за стол. Взяла свою чашку.
– Хорошо, что вспомнила.
– А что теперь?
– Теперь иди домой.
Лида не сразу поняла.
– Куда?
– Домой, – повторила старуха. – Ночевать не у меня.
– Но я пришла...
– Я слышала, зачем пришла.
Это было сказано без грубости. Просто как факт. От этого Лиде стало труднее, чем если бы её выгнали.
– Вы мне не поможете?
Марфа Игнатьевна отпила чай.
– Я тебя выслушала.
– И всё?
– А тебе мало?
Лида встала так резко, что табурет скрипнул. Щёки у неё горели.
– Зря пришла, значит.
– Может, зря. А может, нет.
Старуха посмотрела на неё спокойно, даже устало.
– Иди. Сегодня не оборачивайся, пока до своего забора не дойдёшь.
Вот это Лида запомнила тоже. Не потому, что поверила. А потому, что от этих слов в избе вдруг стало будто теснее. Она поставила чашку так неловко, что чай плеснул на стол. Вытереть не успела. Марфа Игнатьевна и не посмотрела.
До дома Лида шла быстро. Не бежала. Именно быстро, сжав рот. Доски на мостке у ручья были скользкие. Ветер нёс с леса сырую холодь. Один раз за спиной хлюпнуло в той же луже, в которую только что ступила она. Лида так стиснула пальцы, что ногти впились в ладонь, и не обернулась.
Дома мать уже спала. Лида тихо сняла сапоги, повесила пальто и подошла к окну. На стекле висело её отражение, тёмное, тонкое. За ним был двор. Поленница. И больше ничего.
На следующий день Вершинин не пришёл.
Это само по себе было странно. Он не появлялся в столовой почти никогда только в те дни, когда уезжал в район. Но мотоцикл его утром стоял у конторы. Лида увидела это, когда несла от склада мешок с мукой вместе с Семёном. Тот тоже заметил.
– Сидит где-то, – пробормотал он. – Не к добру, когда такие тихнут.
К обеду прошёл слух, что у Вершинина ночью лопнул бачок в доме, вода пролилась на полку с бумагами. Какие-то справки размокли. Зоя Павловна сказала об этом, вымешивая тесто, будто между делом. Но глаза у неё были другие.
– И что? – спросила Лида.
– Да ничего. Бумаги сушит.
С того дня и началось.
Сначала мелочь. Вернулся домой, а в сенях упала именно та полка, про которую он говорил Лиде. Не вся стена, не шкаф. Полка. Потом магнитофон с кассетой в кабинете заведующей зажевал плёнку. Не испортил совсем. Но именно тот кусок, где был вечер у задней двери, пошёл полосами. Это Вершинин заметил сам, когда пришёл проверять.
Он тогда долго стоял в кабинете один. Потом вышел и спросил заведующую, кто трогал аппарат. Та побледнела, стала клясться, что никто. Он молча посмотрел на Лиду, которая мыла пол в коридоре. Ничего не сказал. Но у двери задержался дольше обычного, будто не мог вспомнить, зачем пришёл.
Через два дня на собрании у конторы он заговорил про чужие бумаги и чужие разговоры. Хотел кого-то прижать, как обычно. Начал с шутки, потом перешёл на угрозу. И вдруг закашлялся так, что согнулся. Не театрально. По-настоящему. Стоял, держась за столб, лицо красное, глаза мокрые. Люди смотрели и молчали. Никто не подошёл.
Потом он выпрямился и сказал сипло:
– Всё равно я сам расскажу.
И в этот момент за клубом взвыла собака. Одно короткое, рваное вытьё. И оборвалось.
В посёлке с той минуты стали говорить тише.
Кстати, Марфа Игнатьевна из дома не выходила. Её никто не видел ни на улице, ни у колонки, ни в магазине. Но у калитки каждый день лежал свежий колотый чурбак, будто кто-то приходил рано утром и молча помогал ей по хозяйству.
Лида жила как жила. Работала. Мать стирала. Зоя Павловна ворчала. Только теперь, когда дверь столовой открывалась, Лида всякий раз сначала смотрела на пол. Есть ли там следы. Это уже потом она поднимала глаза на лицо.
Вершинин стал приходить реже. А когда приходил, больше не задерживался у раздаточного окна. Брал чай, садился спиной к стене, чтобы видеть и вход, и кассу. Ел быстро. Иногда вздрагивал от того, что кто-нибудь ставил ложку слишком громко. Один раз Лида подала ему хлеб, и он не сразу взял. Пальцы зависли в воздухе, потом медленно сжались.
Он потом часто думал, зачем вообще пошёл к старухе сам. Наверное, не мог вынести, что есть место, где его слова уже не работают как прежде. Такие люди не терпят пустоты. Если перед ними встаёт то, чего нельзя ни прижать, ни купить, они всё равно идут туда. Хотя лучше бы не ходили.
Пошёл он вечером, через неделю после того, как зажевало плёнку.
В тот вечер он сам пришёл к её двери и постучал кулаком
Это видела соседская девчонка. Потом рассказала матери. Та другой. Так по посёлку и разошлось.
Вершинин пришёл без фуражки, в кителе, с мокрыми от снега плечами. Стучал не костяшками, а всей рукой. Лайка под навесом даже не вышла. И это тоже запомнили.
Марфа Игнатьевна открыла быстро. Будто ждала.
– А, это ты, – сказала она.
– Я, – ответил он. – Поговорим?
– Заходи.
Что было в избе, никто не слышал. Только свет в окне двигался. То ярче, то тусклее, будто кто-то заслонял лампу спиной. Пробыл он там недолго. Минут десять, не больше.
Когда вышел, соседская девчонка, спрятавшаяся за поленницей, увидела, что он спускается с крыльца боком, не сразу попадая сапогом на ступеньку. Не пьяный. С пьяным бы в посёлке не спутали. Просто будто после сильного жара.
Наутро Вершинин явился в столовую первым. Ещё до открытия. Лида как раз протирала столы. Он вошёл, остановился посреди зала и сказал:
– Ты у неё была.
Лида молча смотрела на тряпку в своих руках.
– Была, – ответила она.
Он подошёл на шаг ближе.
– Дура.
Слово повисло между ними.
– Не знаю, что ты ей наплела, но слушай сюда. Если хоть слово ещё кому скажешь, сама потом на коленях приползёшь.
Лида подняла глаза.
– Я ничего никому не говорила.
– А надо было вообще молчать.
Он ткнул пальцем в сторону кабинета.
– Запись у меня. Поняла? У меня. И если я захочу, ты будешь ночами не спать не потому, что я сказал, а потому что весь посёлок будет на тебя смотреть.
Под конец у него что-то хрустнуло под ногой. Будто сухая ветка. Хотя пол был ровный, только что вымытый. Вершинин дёрнулся, посмотрел вниз. Там ничего не было.
Лида это увидела. И он понял, что она увидела.
– Не смотри так, – сказал он тише.
Но она уже смотрела.
Он ушёл резко. Дверь ударилась о косяк.
В тот же день к вечеру по посёлку пошёл ещё один слух. Будто у Вершинина дома ночью не гас свет. Будто он сидел на кухне и всё время глядел на полку над столом, хотя та была пустая. Запись он после разговора забрал к себе. Никому не показывал. Даже заведующей сказал, что аппаратуру теперь трогать нельзя.
На следующее утро Лида увидела его у магазина. Он стоял с авоськой и спорил с продавщицей из-за спичек. Не из-за цены. Из-за того, что коробок оказался сырой и не чиркал. Вершинин разодрал его ногтем, рассыпал серу на прилавок и вдруг замолчал. Взял другой коробок. Тоже сырой.
– Что вы все сегодня, – буркнул он.
Продавщица потом сказала, что губы у него были белые.
Ночью Лида проснулась от лая. Не обычного. Лай шёл короткими рывками, будто собака то начинала, то сразу захлёбывалась и умолкала. Мать тоже проснулась, села на кровати.
– Чья это?
Лида слушала, как сердце бьётся в ушах.
– Не знаю.
Потом всё стихло. И в этой тишине кто-то прошёл мимо их окна. Медленно. Снег под шагами не скрипел. Только еле слышно шуршал наст.
Лида не подошла к занавеске.
Утром в столовой Семён сказал, не глядя на неё:
– Он ночью у Марфиного забора крутился.
– Кто?
– А кто ещё. Нашёл время.
– Зачем?
Семён помолчал секунду и только посмотрел в окно, как на странное.
– Видать, не всё дослушал с первого раза.
К обеду стало известно, что у Вершинина пропала кассета.
Не вся аппаратура. Не коробка. Не бумаги. Только одна кассета. Он утром перевернул весь дом, потом пришёл в контору, там тоже рылся, потом побежал в столовую, открыл кабинет заведующей своим ключом, хотя раньше ключа у него не было. Зоя Павловна потом целый час не могла попасть внутрь и кипела так, что крышка на баке подпрыгивала.
Вершинин в тот день уже не говорил спокойно. Срывался. Наорал на кладовщика. На шофёра. На мальчишку у клуба. Дважды приходил к Лиде и оба раза уходил, не сказав главного. Смотрел ей в лицо так, будто пытался понять, знает ли она, где кассета.
Она не знала.
И от этого у него белели губы и дёргалась щека.
К вечеру он снова пошёл к Марфе Игнатьевне. Но калитка была открыта, дверь тоже, а в избе никого. Печь тёплая. Чайник горячий. Чашка на столе одна. И мокрый след от порога до самой лавки, будто кто-то только что вошёл с улицы, хотя снаружи уже схватило сухим морозцем и грязи не было.
Это он сам потом рассказал в райотделе, когда просил перевод. Не про след, конечно. Про след он никому не рассказал. Но дома, говорят, в ту ночь пил один и не выключал радио до рассвета.
На следующий день он впервые пришёл в столовую не один. С ним был водитель из райцентра, приехавший за ведомостями. При чужом Вершинин держался бодро, даже шутил. Но когда водитель отвернулся, Лида увидела, что воротник кителя у него мокрый изнутри, будто его только что облили холодной водой.
– Давно к старухе ходишь? – спросил он вполголоса, не шевеля губами.
Лида поставила стакан на поднос.
– Я к ней один раз ходила.
– А она что тебе сказала?
– Чай пить.
Он смотрел на неё секунду, другую. Потом хрипло усмехнулся.
– Ну да. Чай.
В этот вечер в клубе крутили кино. Полпосёлка ушло туда. Улицы опустели. Только из труб шёл дым и по насту тянулся слабый лунный свет. Лида после смены задержалась вымыть последний чан. Когда вышла, столовая уже стояла тёмная. У крыльца её ждал Вершинин.
Не прятался. Просто стоял.
– Пойдём, – сказал он.
Лида не сдвинулась.
– Куда?
– Разговор есть.
– Здесь говорите.
Он подошёл ближе. Лицо у него было серое. Под глазами тёмные полукружья.
– Хватит из себя строить. Ты скажешь ей, чтобы это кончилось.
– Что кончилось?
– Не прикидывайся.
Он взял её за локоть. Не сильно. Но пальцы вжались.
– Я сказал, скажешь ей.
Лида посмотрела на его руку. Он сам тоже посмотрел. И вдруг отдёрнул, как от горячего.
– Что? – спросила она.
Вершинин дышал ртом.
– Ты что-то носишь при себе?
– Нет.
– Врёшь.
– Ничего я не ношу.
Он шагнул назад. В темноте было видно, как у него ходит кадык.
– Ладно, – сказал он. – Ладно. Тогда слушай. Я всё равно сам расскажу. Всем. Про тебя, про мать, про вашу ночную жизнь, что хочешь придумаю.
Он выговорил это быстро, захлёбываясь словами, и осёкся. Из-за угла столовой, от мусорных баков, донёсся сухой треск. Словно кто-то сломал тонкую рейку.
Потом второй.
Потом третий.
Вершинин побелел так заметно, что это увидела даже Лида в полутьме. Он сделал ещё шаг назад. Наткнулся на ступеньку и едва не сел.
– Кто там? – крикнул он.
Никто не ответил.
Лида тоже не шевелилась. Холод шёл по спине под кофтой, но ноги стояли крепко.
Треск больше не повторился. Только издали, со стороны леса, пришёл слабый запах сырой земли. Не осенней. Весенней, как от вскрытого подпола.
Вершинин оглядел двор, тьму за столовой, окно котельной. Потом вдруг повернулся и почти бегом ушёл по улице, не обернувшись ни разу.
Это был последний вечер, когда он пытался давить сам.
Через неделю он уже писал рапорт и просил убрать его отсюда
Сначала никто не поверил. Решили, что едет на учёбу или в отпуск. Но из конторы просочилось: перевод. Срочный. По семейным обстоятельствам. Каким именно, он никому не объяснил. Семьи у него в посёлке не было.
До отъезда Вершинин дожил, как живут люди после долгой болезни. Вроде ходит сам, говорит, ест, а всё равно видно: внутри пусто. Он больше не заходил в столовую без нужды. Если заходил, держался у двери. На Лиду старался не смотреть. С матерью её больше не заговаривал. Бумаги по прописке так и не проверил. Про запись не сказал ни слова.
Кассета не нашлась.
Аппаратуру через месяц увезли в район. Камеру сняли, на стене осталось светлое прямоугольное пятно и два ржавых отверстия. Лида, когда мыла после этого зал, всё равно несколько дней поднимала туда глаза. Привычка держится дольше, чем отпускает чужая власть.
Марфа Игнатьевна пережила ту зиму спокойно. Весной её видели у ручья с ведром. Лайка шла рядом, тоже молча. Лида больше к ней не ходила. Ни спасибо, ни вопросов. Только однажды, уже летом, встретила у магазина и посторонилась, чтобы пропустить. Старуха остановилась сама.
– Спишь теперь? – спросила она.
Лида кивнула.
– Ну и ладно.
И прошла мимо.
Больше они не говорили.
Кассету никто так и не видел. Вершинин потом ещё два раза менял районы и нигде не задерживался подолгу. Будто всё ждал не пропавшую плёнку, а момент, когда за ним снова повторят его же слова.
***
Одни в посёлке говорили, что Марфа Игнатьевна просто умела слушать так, что человек сам начинал бояться собственных угроз. Другие помнили полку, размокшие бумаги, пропавшую кассету и мокрый след в сухую ночь, о котором Вершинин никому не рассказал, но после которого запросил перевод. И те и другие сходились только в одном: после Лидиного визита он больше не смеялся у Марфиной калитки.