— Купи себе ногу.
Снег падал не как в кино — красивыми хлопьями, а как проклятая манная крупа, которую сыплют на голову назло. Мелкая, колючая, ледяная пыль забивалась под воротник дешевой синтепоновой куртки, таяла на щеках и сразу же превращалась в корку, которую хотелось содрать вместе с кожей. Девочка сидела на картонной коробке, расплющенной в три слоя, чтобы не так промерзало снизу. Она сидела здесь уже четыре часа. С восьми утра до двенадцати. Ей было холодно, мокро, и очень хотелось есть. Желудок давно перестал урчать — он просто сжался в маленький болезненный комок и теперь каждые десять минут напоминал о себе тупой ноющей болью. Но просить было нельзя. Или можно? Вчера мама Надя, то есть Надежда Сергеевна, которую девочка называла мамой только тогда, когда та была в хорошем настроении, сказала:
— Сиди и молчи. Только на меня смотришь своими глазищами, как ненормальная. Люди не любят, когда на них смотрят, особенно такие калеки. Опусти голову. И не смей говорить. Будут деньги — кинут. Не будут — значит, не судьба. Но без двух тысяч не возвращайся. Поняла?
Поняла.
Девочка знала, что значит «не возвращайся». Это значит, что ее запрут в той маленькой комнате, где на стене висит единственная фотография. Там, в комнате, всегда холодно, потому что батарея не греет, а окно заклеено скотчем, но скотч отклеивается и дует. И пахнет там табаком, перегаром и еще чем-то кислым, от чего у девочки всегда начинает кружиться голова.
Она опустила голову, как велели. Но глаза все равно смотрели.
Она видела ноги. Тысячи ног.
Ботинки, сапоги, кроссовки, какие-то странные зимние шлепанцы, которые надела сумасшедшая тетка с тележкой из «Пятерочки». Ноги проходили мимо, ни разу не остановившись. Иногда кто-то бросал мелочь — пять рублей, десять. Один раз какой-то дядька в огромном пуховике кинул двадцать рублей, но монета отскочила, покатилась в сугроб, и девочка не смогла ее найти — пришлось сидеть, потому что без ноги, а старый протез, выданный еще три года назад, уже не держал, она натирала культю до крови, если проходила больше ста метров.
Ей казалось, что она превратилась в камень.
Камень, который никто не замечает.
Она уже почти перестала надеяться на двухтысячную купюру, когда почувствовала — кто-то остановился. Прямо перед ней. Она боялась поднять голову, потому что знала: если она посмотрит, ее могут ударить. Один раз мальчишки из соседней школы бросили в нее снежком, попали в лицо, и она заплакала. А они засмеялись.
Но этот человек не смеялся.
Она подняла глаза медленно, сначала только ресницы, потом взгляд скользнул по длинному черному пальто, тяжелому, до колен. Пальто было сшито из такой плотной шерсти, что снег не таял на нем, а лежал белым воротником. Потом взгляд уперся в руки. Руки были большие, в дорогих кожаных перчатках, черных, блестящих. Одна рука сжимала трубку телефона, вторая висела вдоль тела. Девочка подняла голову еще выше.
И увидела лицо.
Лицо было старым, но не дряхлым. Морщины глубокие, как трещины в земле во время засухи. Брови насуплены, губы тонкие, сжатые в нитку. Глаза холодные, серые, как зимнее небо. В них не было ни жалости, ни злости, ни даже усталости. В них была пустота. Такая пустота, что девочке стало страшно. Она видела много лиц — злых, добрых, уставших, пьяных, веселых. Но такого — никогда. Это лицо не хотело ничего. Оно просто смотрело на нее, как на предмет мебели.
Мужчина что-то говорил в трубку, быстро, резко, с каким-то странным акцентом, который девочка не разобрала. Он то ли ругался, то ли отдавал приказы. Снег сыпался на его седые волосы, но он не стряхивал их, словно не замечал.
Девочка замерла.
Она не знала, что делать. Опустить голову? Улыбнуться? Сказать: «Дайте, пожалуйста, сколько не жалко»? Но она помнила наказ: молчать и не смотреть.
Она опустила глаза вниз, на его ботинки. Это были даже не ботинки — это была какая-то космическая обувь, черная, с идеально ровными шнурками, без единой пылинки, без снега. Как будто снег боялся к ним прикоснуться.
Мужчина закончил разговор. Сунул телефон в карман пальто. Потом наклонился. Она почувствовала его запах. Дорогой одеколон, что-то горьковатое, и чуть-чуть — запах табака, но не того дешевого, которым воняло от Петра, а какого-то другого, терпкого и острого.
— Эй, ты.
Девочка вздрогнула. Голос был хриплый, с металлическими нотками. Такой голос бывает у людей, которые много кричат, но не на концертах, а в кабинетах, на совещаниях, когда разбивают кулаками столы.
Она подняла глаза.
— Чего сидишь? — спросил он. — Просишь?
Она не знала, что ответить. Просить — нельзя. Но если она скажет «нет», он уйдет, и она не принесет две тысячи, и ее запрут, и она не сможет положить деньги в коробку, а ей осталось собрать всего девять тысяч. Девять тысяч и пятьсот. Она почти собрала. Осталось совсем чуть-чуть.
Она открыла рот, но не издала ни звука.
Мужчина скривился. Одна из его бровей дернулась. Он смотрел на нее сверху вниз, как смотрит на окурки в урне, на грязный снег под ногами, на рассыпанные семечки.
— Встань, — сказал он.
Она не встала. Она не могла встать. Старый протез заледенел, мышцы свело, и если она попытается подняться, она упадет. Она только покачала головой.
— Не могу, — прошептала она. Голос был тонким, скрипучим, как плохо смазанная дверь. — Нога.
Мужчина не сразу понял. Он перевел взгляд на ее колено, потом ниже. Увидел протез. Это был старый, облезлый, непонятно какого цвета протез. Когда-то он был бежевым, но теперь стал грязно-серым, со сбитыми краями. Приемные родители не покупали новый, потому что новый стоил дорого, а деньги уходили на водку. Один раз девочка попросила у Петра новый протез, он засмеялся и сказал: «На хрена тебе нога? Ты и так не бегаешь. Сиди. Твое место — на улице».
Мужчина смотрел на протез долго. Так долго, что девочке показалось, он забыл, где находится. Но потом он выдохнул — громко, с каким-то презрением.
— Безногая, значит, — сказал он. — Ну что ж.
Он полез во внутренний карман пальто. Девочка услышала шуршание. Сердце забилось быстрее. Деньги. Он даст деньги. Может быть, даже много. Она почти физически чувствовала, как бумажки касаются ее ладони, как они пахнут — новые, хрустящие, пахнут типографской краской. За эту зиму она научилась различать запах денег. Пятирублевые монеты пахли железом и грязью, десятирублевые — медью и потом. А купюры — большие, бумажные — пахли теплом.
Рука мужчины вынырнула из кармана. В ней была пачка. Толстая, перетянутая резинкой. Девочка не видела цифр, но знала — там много. Там тысяч десять, а может, и больше. Ее дыхание перехватило.
Если она получит эти деньги, она не пойдет домой. Она пойдет на почту, закажет памятник. Останется только доплатить за доставку. И тогда у мамы будет камень. Настоящий, красивый, с именем и датами. Не как сейчас — ржавая табличка, которую поставили из жалости, накренившаяся и почти стершаяся.
Мужчина вытащил пачку, подержал ее на весу.
— Купи себе ногу, — сказал он.
И кинул.
Он не протянул ей деньги, не опустил в протянутую ладонь, даже не положил на коробку рядом. Он просто разжал пальцы, и пачка упала в снег. Прямо у ее ног. Вернее, у того места, где должна была быть нога. Пачка шлепнулась в грязный снег, смешанный с солью и песком. Одна купюра выскользнула и тут же намокла, потемнела по краям.
— На, — сказал он брезгливо. — И не сиди здесь. Позоришь нормальных людей.
Он развернулся. Девочка смотрела ему вслед. Он шел твердо, уверенно, ноги не скользили по льду. Черное пальто развевалось за спиной, как крыло огромной птицы. Он даже не обернулся. Не посмотрел, взяла ли она деньги, не упала ли она. Ему было все равно.
Девочка смотрела на его спину, пока он не скрылся за поворотом. Потом перевела взгляд на пачку. Деньги лежали в снегу. Она медленно, трясущимися руками, подобрала их. Они были мокрые, скользкие, пахли сыростью. Снег таял между пальцами. Она прижала пачку к груди, потом быстро сунула во внутренний карман куртки, туда, где был зашит потайной карман, который не нашли Петр и Надежда. Она сделала его сама — из старого носка и ниток, украденных со швейной машинки Надежды. Там уже лежало почти девять тысяч.
Десять тысяч, которые он бросил, как псу.
«Купи себе ногу».
Она закрыла глаза. Снежинки таяли на ресницах, стекали по щекам, как слезы. Но она не плакала. Она разучилась плакать. Когда ты не ешь два дня, когда твой протез натирает кожу, когда приемный отец бьет тебя по голове за то, что ты не принесла денег, — ты перестаешь плакать. Слезы замерзают внутри, превращаются в сосульки и колют сердце.
Она посмотрела на небо. Серое, низкое, такое же пустое, как глаза того мужчины. И прошептала:
— Мама, я скоро все сделаю. Потерпи еще немного.
Она не знала, слышит ли ее мама. Но она верила. Это была ее единственная вера.
***
Она шла домой медленно, опираясь на палку, которую нашла в прошлом году у мусорных баков. Палка была старая, изогнутая, с ржавым набалдашником. Она скользила по льду, и девочка то и дело спотыкалась. Каждый шаг отдавался болью в культе. Она чувствовала, как протирается кожа — там, где протез соединяется с ногой. Завтра будет кровь. Но сегодня она не обращала внимания. Сегодня она была счастлива. Она почти собрала. Еще немного, и у мамы будет памятник.
Дом стоял на окраине, в районе, где давно перестали работать заводы. Пятиэтажка из серого кирпича, с облупившейся штукатуркой, с разбитыми окнами в подъезде, с вонью из мусоропровода, который никто не чистил. Девочка поднималась на четвертый этаж медленно, цепляясь за перила. Перила были ледяные, и руки замерзали даже сквозь тонкие перчатки.
Она остановилась перед дверью. Квартира номер семнадцать. Семнадцать лет назад здесь жили ее родители. Так ей говорили. Она не помнила ни отца, ни мать, только — холод и черную ленту. Но иногда, когда она засыпала, ей снился голос. Нежный, теплый голос, который пел колыбельную. Она никогда не могла вспомнить мотив, только ощущение — что она была любима. Хотя бы тогда.
Она толкнула дверь. Дверь была не заперта — у них никогда не было ничего, что можно украсть. Ну, кроме водки, но водку Петр прятал под кроватью.
— Явилась, — услышала она голос Надежды. Голос был пьяный, тягучий, с хрипотцой. — Принесла?
Девочка вошла в прихожую. Здесь пахло капустой, грязными носками и табаком. Стены желтые от никотина. На тумбочке стояла пустая бутылка из-под пива, две рюмки и пепельница, полная окурков.
Надежда сидела на кухне. Ей было лет сорок пять, но выглядела она на шестьдесят. Кожа серая, мешки под глазами, волосы жирные, нечесаные. Она курила, и дым поднимался к потолку, где уже висело желтое облако. Рядом сидел Петр — мужик лет пятидесяти с бульдожьей физиономией, с налитыми кровью глазами. Он смотрел на девочку тяжелым взглядом, который не предвещал ничего хорошего.
— Сколько? — спросил Петр, не вставая.
— Я… я принесла, — прошептала девочка. — Вот.
Она вытащила из кармана куртки маленький пакет с монетами и мелкими купюрами, которые насобирала за день до того, как получила десять тысяч. Она специально оставила их снаружи, чтобы отдать приемным родителям, а десять тысяч были спрятаны в потайном кармане, который она прикрыла телом.
Она протянула пакет Надежде. Та схватила его, разорвала зубами, высыпала на стол. Монеты зазвенели, рассыпались по грязной клеенке. Мелкие бумажки смешались с крошками и пеплом.
— Всего восемьсот? — взвизгнула Надежда. — Ты что, мать твою, там весь день сидела? Всего восемьсот рублей? Да я тебя на помойку отправлю, калека! Там больше найдешь!
— Я… люди не давали, — начала девочка. — Сегодня плохая погода. Никто не останавливается. Только один дядька…
— Что дядька? — перебил Петр. Он встал, и стул с грохотом отодвинулся. — Что дядька, я спрашиваю?
Девочка сжалась. Она знала этот тон. Сейчас начнется. Лучше не говорить про десять тысяч. Если они узнают, они отнимут. Все отнимут. И тогда мама навсегда останется без камня.
— Ничего, — сказала она. — Он просто прошел мимо.
— Ты врешь, — Петр шагнул к ней. Его рука дернулась, и девочка зажмурилась. — Ты думаешь, я не вижу? Ты дрожишь. Ты всегда дрожишь, когда врешь. Где остальные деньги?
— Нет остальных, — прошептала она. — Правда. Только восемьсот.
Петр схватил ее за плечо. Пальцы впились в тонкую кожу, и девочка почувствовала, как лопнула какая-то жилка под кожей. Она не вскрикнула. Она давно научилась не кричать.
— Где? — повторил он. — Где ты их спрятала? В куртке? Снимай куртку!
Девочка медленно, трясущимися руками, начала расстегивать пуговицы. Она молилась про себя: «Только не нащупайте карман, только не там». Куртка была старая, синтепоновую, с множеством карманов, но только один был потайным — тот, который она зашила сама. Если они проверят все карманы, они не найдут. Но если они начнут рвать куртку…
— Быстро! — заорал Петр.
Она сбросила куртку на пол. Петр поднял ее, вывернул карманы. Из них посыпались старые чеки, бумажки, соринки. Надежда подошла и, не стесняясь, начала шарить по карманам. Девочка затаила дыхание. Она смотрела, как толстые пальцы Надежды лезут в потайной карман. Но там, на счастье, был пустой. Десять тысяч лежали у девочки на поясе — она успела переложить их, когда заходила в подъезд, в трусы. Она знала, что здесь их никогда не ищут. Приемные родители брезговали прикасаться к ней.
— Ты нюхом чую, — пробормотала Надежда, бросая куртку на пол. — Ты принесла больше. Я вижу по твоим глазам. Ты думаешь, я тупая?
— Нет, мама Надя, — ответила девочка, опуская голову. — Ты не тупая. Я просто устала. У меня болит нога. Можно мне в комнату?
— Иди, — буркнул Петр, садясь обратно. — Но завтра принесешь две тысячи. Или будешь спать в подвале. Я серьезно.
Девочка кивнула и, не поднимая куртки, побрела в свою комнату.
Это была самая маленькая комната в квартире, бывшая кладовка. В ней не было окна, только маленькая форточка под потолком, которая почти не открывалась. Здесь стояла старая железная кровать, на которой лежал тощий матрас, набитый чем-то непонятным. В углу — тумбочка, на которой стояла единственная фотография в дешевой деревянной рамке. Фотография была старой, пожелтевшей. На ней была молодая женщина с длинными волосами и большими глазами. Такими же, как у девочки. Она улыбалась, но в глазах у нее была грусть.
— Здравствуй, мама, — прошептала девочка, закрывая дверь. Она не заперла ее — замка не было. Но она знала, что Петр и Надежда не войдут. Они боялись ее комнаты. Говорили, что здесь «нечисто». Может быть, потому что здесь умерла ее мать. Девочка не знала точно, но иногда по ночам ей казалось, что она слышит чей-то шепот.
Она села на кровать. Матрас прогнулся под ее весом. Она достала деньги — ту самую пачку, которую бросил ей тот страшный мужчина. Они были влажные, но почти не поврежденные. Десять тысяч. Она пересчитала их три раза, шевеля губами. Десять тысяч. Ровно столько, сколько ей не хватало.
Она снова спрятала их в потайной карман, зашитый на поясе. Завтра она пойдет на почту. Она отправит заказ. И через две недели у мамы будет памятник. Она слышала, что на кладбище сейчас можно установить только с разрешения, но она уже все узнала. В интернете, в местной библиотеке, куда ее иногда пускали, потому что библиотекарша ее жалела. Она нашла мастерскую, где делали недорогие гранитные памятники. Ей оставалось только прислать деньги и фотографию. Фотографию она уже приготовила. Ту самую, которая стояла на тумбочке. Единственную.
«Завтра», — сказала она себе. — «Завтра все изменится».
***
Она лежала на кровати, укрывшись старым пледа, который пах плесенью. Спать не хотелось. В голове крутились мысли. Она вспоминала тот момент — как мужчина кинул деньги в снег. Как он сказал «купи себе ногу». Какое у него было лицо. Серые глаза, пустые и холодные. Но почему-то ей казалось, что в них мелькнула какая-то искра. Когда она подняла деньги, она посмотрела на него. И он смотрел на нее. Всего секунду. Но в этой секунде было что-то странное. Как будто он что-то увидел. Что-то, что его испугало.
— Кто он? — прошептала она в темноту. — Почему он так смотрел?
Но ответа не было. Только тишина, и ветер за форточкой, и запах перегара из кухни.
Она закрыла глаза. И вдруг вспомнила.
Похороны.
Ей было три года. Она не помнила лиц, не помнила слов. Помнила только холод. Страшный, пронизывающий холод. И черную ленту. Большую черную ленту, которую кто-то повязал ей на руку. Лента была шершавая, она терла кожу, и девочка хотела ее снять, но ей не разрешали. «Тише, — сказал кто-то. — Твоя мама ушла. Теперь она смотрит на тебя с неба».
Она тогда не поняла, что значит «ушла». Она думала, мама уехала в магазин. И будет ждать ее. Она ждала маму три дня. Сидела в углу, на том же месте, где сейчас стояла ее кровать. И смотрела на дверь. Она не плакала, не просила есть, не хотела пить. Она просто ждала.
Потом пришли чужие люди. Женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, и мужчина с большим животом. Это были Петр и Надежда. Ей сказали: «Это теперь твоя мама и папа». Она не хотела их. Она хотела свою маму. Но мама не вернулась.
И вот уже девять лет она живет здесь. В этой комнате. В этом аду.
Она открыла глаза и посмотрела в потолок. Там была трещина, похожая на ветку дерева. Девочка часто смотрела на нее, когда не могла уснуть, и придумывала истории. О том, что она — принцесса, которую заколдовала злая ведьма, и однажды придет принц и спасет ее. Или что она — птица, которая умеет летать, и она улетит далеко-далеко, туда, где всегда тепло и где нет Петра и Надежды. Иногда она представляла, что находит своего отца. Он был высоким и красивым, и он забирал ее от приемных родителей. Он говорил: «Прости, я искал тебя все эти годы». И она обнимала его и плакала от счастья.
Но отец не приходил. Она не знала его имени, не знала, жив ли он, и где он. Только знала, что мама очень его любила. Это ей рассказала соседка снизу, баба Таня, единственный человек в этом доме, который иногда давал ей хлеб и чай.
— Твоя мать, Лена, — говорила баба Таня, — она была хорошая. Добрая. И любила она одного парня, очень любила. Говорили, он был из богатой семьи, но они были против. Она ушла от него, когда узнала, что беременна. Хотела, чтобы ребенок был свободным. А он, говорят, уехал в Москву. И больше не возвращался.
— А как его звали? — спросила тогда девочка.
— Не знаю, милая, — вздохнула баба Таня. — Не знаю. Только говорили, что фамилия у него была красивая, старинная. Забыла, прости.
Девочка не забыла этот разговор. Она часто перебирала в памяти слова бабы Тани. «Богатая семья». «Уехал в Москву». Может быть, он до сих пор там. Может быть, он думает о ней. Может быть, он ищет ее.
Но сейчас это было неважно.
Сейчас важно было другое. Завтра она отправит деньги. И у мамы будет памятник. Настоящий, каменный, с выгравированной надписью: «Лена, любимая мама». И на нем будет та фотография — та, где мама улыбается, несмотря на грусть в глазах.
Девочка встала с кровати. Нога болела. Она сняла протез, положила его рядом. Культя была красной, в ссадинах. Она потрогала кожу пальцами — мокнущая, болезненная. Завтра придется приложить мокрую тряпку, чтобы отек спал. Но она привыкла. Боль стала ее подругой.
Она подошла к тумбочке, взяла фотографию. Провела пальцем по лицу мамы.
— Завтра, — сказала она. — Завтра я все сделаю. И мы наконец встретимся, мама. Ты будешь смотреть на меня, я буду смотреть на тебя. И нам будет хорошо.
Она поцеловала фотографию, положила обратно. Потом легла на кровать, укрылась пледом и закрыла глаза.
Сон не шел. Мысли крутились. Она вспоминала того мужчину. Его серые глаза, его холодный голос. Почему он сказал «купи себе ногу»? Может быть, он думал, что деньги решат все проблемы? Может быть, он не знал, что ногу нельзя купить — не ту, которая вырастет, не ту, которую она потеряла навсегда.
Она потеряла ногу в пять лет. Петр и Надежда везли ее на дачу к каким-то друзьям. Машина перевернулась. Они отделались царапинами, а ей зажало ногу. Врачи сказали, что нужно ампутировать. Надежда не хотела подписывать разрешение, потому что это стоило денег. Но операция была сделана за счет государства.
После этого все изменилось. Петр стал пить больше. Надежда — злее. Они считали ее обузой. Иногда они не кормили ее по два дня, говоря: «Поняла, к чему приводит такое умение?» Она не понимала, к чему, но терпела.
Единственное, что ее держало, — это мама.
Мама, которая была на небе и которая ждала.
Девочка заснула под утро, когда за окном начало светать. Спала она крепко, без снов. Ей снилась только черная лента, которая обвивала ее руку и затягивалась все туже и туже.
***
Утром ее разбудил грохот. Петр стучал ногой в дверь.
— Вставай, калека! — заорал он. — Ты забыла, что у тебя план? Две тысячи! И не смей возвращаться без них, поняла? Или я тебе другую ногу оторву!
Девочка села, потерла глаза. В комнате было холодно, как в морозилке. Она натянула теплые колготки, закрепила протез. Боль пронзила ногу, но она сжала зубы и не вскрикнула.
Она подошла к тумбочке и взяла фотографию мамы.
— Доброе утро, мама, — прошептала она. — Сегодня будет хороший день. Я это чувствую.
Она убрала фотографию в куртку, надела ее и вышла из комнаты.
На кухне сидели Петр и Надежда. Они пили чай с батоном, намазанным маргарином. Девочка посмотрела на стол. Там лежал кусок хлеба. Не намазанный, просто сухая горбушка. Она взяла ее, не спросив разрешения. Надежда хотела что-то сказать, но Петр махнул рукой: «Пусть жрет, сегодня работать надо».
Девочка вышла в подъезд. Снег перестал, но было еще холоднее, чем вчера. Небо было ясным, синим, как будто кто-то вымыл его специально.
Она пошла на почту.
Дорога заняла сорок минут. Она шла медленно, опираясь на палку. Нога болела, но она не обращала внимания. Мысли были только о памятнике. Она зайдет, заполнит бланк, приложит фотографию и отправит деньги. Она все сделала правильно — в интернете прочитала инструкцию. Ей даже помогла библиотекарша, тетя Катя, которая напечатала адрес мастерской.
— Ты уверена, что хочешь это сделать? — спросила тогда тетя Катя. — Это ведь большие деньги.
— Уверена, — ответила девочка. — Это моя мама.
— Но у тебя самой нет ноги, — тихо сказала тетя Катя. — Ты бы могла купить себе новый протез.
— Мне не нужен протез, — сказала девочка. — Мне нужна моя мама. Чтобы у нее был хороший дом.
Тетя Катя заплакала. Но девочка не поняла, почему. Она думала, что поступает правильно. Ведь если у мамы будет красивый памятник, мама увидит, что ее дочь не забыла ее. И тогда мама будет спокойна.
Почта была открыта. Очередь была небольшая — две бабушки и молодой парень с посылкой. Девочка встала в конец, терпеливо ждала. Она сжимала в руках конверт, в котором лежали деньги, фотография и бланк. Она перепроверила все десять раз. Все правильно. Адрес мастерской — город Ростов-на-Дону, там были самые дешевые памятники. Но качество хорошее, они обещали.
Она подошла к окошку. Молодая девушка в форме посмотрела на нее устало.
— Что у тебя? — спросила она.
— Мне нужно отправить заказное письмо, — сказала девочка, протягивая конверт. — С уведомлением. И вот тут деньги. Я уже положила их в конверт, но проверьте, пожалуйста.
Девушка взяла конверт, взвесила.
— Тут много, — сказала она. — Почти девять тысяч. Что ты отправляешь?
— Памятник, — ответила девочка. — Моей маме.
Девушка удивленно посмотрела на нее, перевела взгляд на протез, потом снова на девочку.
— Памятник? — переспросила она. — Зачем тебе памятник?
— У моей мамы нет камня, — сказала девочка, и в ее голосе не было ни капли жалости к себе, только уверенность. — Она умерла, когда я была маленькой. У нее только ржавая табличка. Я хочу, чтобы у нее был красивый камень. Как у всех.
Девушка моргнула, потом медленно взяла конверт, наклеила марки.
— Хорошо, — сказала она. — Я отправлю. Ты все правильно заполнила?
— Да, — кивнула девочка. — Я все проверила.
Она оплатила отправку — ей пришлось отдать почти сто рублей из тех денег, которые она отложила на памятник. Но это ничего. Главное, что мама получит свой камень.
Выйдя с почты, девочка почувствовала странное облегчение. Как будто гора упала с плеч. Она сделала это. Она сделала то, что обещала. Теперь можно было вернуться домой. Даже если Петр и Надежда будут ругать ее за то, что она не принесла две тысячи, она была готова. Сегодня был не тот день, чтобы бояться.
Она медленно, очень медленно побрела обратно.
***
Она не знала, что в этот же день, на другом конце города, в одном из старых особняков на улице Пушкина, тот самый мужчина — с серыми глазами, в черном пальто — сидел в своем кабинете и смотрел в одну точку.
Он не мог забыть глаза девочки.
Они смотрели на него. Она смотрела на него с такой болью, с такой тоской, что у него сжалось сердце. Впервые за много лет он почувствовал что-то, кроме гнева и усталости.
— Игорь, — сказал он помощнику, который стоял рядом. — Найди мне эту девочку.
— Какую, Виктор Сергеевич? — спросил помощник, молодой человек с идеальной прической.
— Ту. В черном районе. У перехода. Без ноги. У нее глаза, как у Лены.
Помощник помолчал. Он знал, что «как у Лены» означало — как у его покойной дочери.
— Хорошо, — сказал помощник. — Я займусь.
— Немедленно, — сказал миллиардер. — И без вопросов.
Он подошел к окну и посмотрел на город, засыпанный снегом. Ему казалось, что девочка смотрит на него с неба. И в этом взгляде было что-то обвиняющее. Что-то, что не давало ему покоя.
Он не знал тогда, что эта девочка — его внучка. Но сердце уже знало. Оно разрывалось на части от боли, которую он не мог объяснить.
А девочка в это время шла домой. И впервые за долгие годы она улыбалась. Потому что у ее мамы будет памятник. И потому что на небе, возможно, кто-то все-таки услышал ее молитву.
***
Дома ее встретила тишина. Петр и Надежда куда-то ушли. На столе лежала записка: «На хлеб». Больше ничего. Девочка взяла оставшийся кусок хлеба, разломила его на мелкие части, съела. Есть хотелось еще, но больше ничего не было.
Она зашла в свою комнату, села на кровать. Достала из потайного кармана то, что осталось — несколько монет по одному рублю. Она не тратила их. Она не знала, зачем она их хранила. Просто привычка. Всегда должна быть заначка.
Она посмотрела на фотографию, где была одна. Снимок был сделан пять лет назад на какой-то акции для детей-инвалидов. Она тогда еще была с ногой. Но уже знала, что ее скоро не будет.
— Мама, — прошептала она. — Я сделала это. Сегодня я отправила деньги. Через две недели у тебя будет камень. Я знаю, ты это видишь. Ты смотришь на меня с неба и улыбаешься. Как на той фотографии. Ты ведь улыбаешься?
Она ждала ответа. Но ответа не было. Только тишина, и ветер за форточкой, и далекий звук трамвая.
Она легла и закрыла глаза.
Она мечтала о том дне, когда она сможет поехать на кладбище и увидеть памятник. Она не знала, как она туда доберется, но она верила, что сможет. Ведь если ты очень чего-то хочешь, то вселенная помогает тебе. Так говорила тетя Катя, библиотекарша.
Девочка заснула с улыбкой на губах.
Но завтра был новый день. И он принесет новые беды. И снова нужно будет идти на мороз. И снова просить милостыню. И снова слушать крики и угрозы.
Но сегодня — сегодня был хороший день. Потому что она сделала то, что обещала. И потому что на небе появилась еще одна звезда.
Она не знала тогда, что тот мужчина, который бросил ей деньги, уже отправил людей на ее поиски. Она не знала, что скоро ее жизнь изменится навсегда. Она просто спала, и видела сон, в котором мама стояла рядом, протягивала руки и звала ее.
— Иди ко мне, дочка, — шептала мама. — Я жду тебя. Но не сейчас. У тебя еще много дел.
Девочка хотела спросить: «Какие дела, мама? Что мне еще делать?»
Но мама исчезла, растворилась в тумане, оставив только запах духов — сладкий и теплый.
***
Так закончился этот день. День, который разделил жизнь девочки на «до» и «после». Хотя тогда она еще не знала этого.
Она спала и не слышала, как открывается дверь, и Петр с Надеждой вваливаются в квартиру, пьяные и злые. Она не слышала их крики и ругань, потому что в ее ушах еще звучал голос мамы. Голос, который обещал, что скоро все изменится.
И все изменилось.
Но это уже совсем другая история.
***
— Я не могу спать, Игорь. Эти глаза. Они смотрят на меня из темноты.
Ночь в особняке была такой же тихой, как и всегда. Но в этой тишине жил звук, которого раньше не было. Тиканье часов в кабинете, которое обычно успокаивало миллиардера и навевало сон, теперь звучало как барабанная дробь перед казнью. Виктор Сергеевич сидел в своем любимом кресле, кожаном, черном, с высокой спинкой, и смотрел на огонь в камине. Камин был единственным источником света в комнате — он не любил яркого электричества, не выносил ламп, которые резали глаза, напоминая о больничных палатах и операционных. Он любил тьму. Раньше он любил тьму. Теперь он ее боялся.
В темноте он снова видел глаза девочки.
Они возникали перед ним, как голограмма, которая не желала исчезать. Большие, серо-голубые, почти прозрачные, с длинными темными ресницами, которые дрожали от холода. Он видел, как она поднимает голову, как смотрит на него исподлобья, не мигая, не отводя взгляда. И в этом взгляде было столько боли, столько немого вопроса, что Виктору Сергеевичу казалось, что сейчас его сердце остановится.
Он сделал глоток виски. Дорогого, выдержанного двадцать лет, с янтарным отливом. Но вкуса он не чувствовал. Огонь обжигал горло, но не согревал изнутри. Он продолжал смотреть в камин, на пляшущие языки пламени, и видел только ее лицо.
— Почему ты смотришь на меня так? — прошептал он в пустоту. — Зачем ты преследуешь меня?
Ответа не было. Но в памяти всплыл другой день. Тот день, который он пытался забыть сорок лет. Тот день, который выжег в нем все человеческое, превратив его в машину, в финансового робота, не знающего усталости, не знающего жалости, не знающего слез.
Это было четырнадцатого ноября. День рождения его дочери. Елене исполнилось девятнадцать. Такая же красивая, как ее мать. Длинные каштановые волосы, серо-голубые глаза — те самые, которые он только что видел на улице. Она стояла на пороге их старого дома, в пальто, с ветерком в волосах, и смеялась.
— Папа, я скоро вернусь! — крикнула она. — Мы едем на озеро, просто покататься, мы будем через час!
Он тогда был занят делами. Срочный звонок из офиса, какой-то сорвавшийся контракт, коммерческий директор метался по кабинету, требуя его присутствия. Он махнул рукой дочери, не глядя.
— Давай, Лена. Только будь осторожна, дорога скользкая.
— Пап, ты всегда говоришь одно и то же! — засмеялась она. — Я уже взрослая!
— Знаю, знаю, — ответил он, уже отворачиваясь. — Езжай. Я буду ждать.
Он ушел в кабинет, закрыл дверь, и через два часа, когда он наконец поднял голову от бумаг, ему позвонили.
Скорая. ДТП. Машина, в которой ехала Лена, вылетела с трассы на скорости сто двадцать километров в час. Водитель, ее друг, не справился с управлением. Оба погибли мгновенно. Лена — на месте, даже не вскрикнув, как сказали врачи.
Виктор Сергеевич не помнил, как он добрался до больницы. Как смотрел на тело, накрытое белой простыней. Как не мог поднять руку, чтобы откинуть эту простыню. Он стоял в коридоре, в белом халате, который ему дали медики, и смотрел на дверь палаты, зная, что за ней его дочь. Его единственная дочь, его девочка, его счастье.
Он не плакал. Он просто стоял, как камень, и чувствовал, как внутри него что-то отмирает. Нерв за нервом, клетка за клеткой. Что-то, что отвечало за любовь, за нежность, за боль.
Его жена, Людмила, приехала через час. Когда она увидела тело дочери, она закричала. Таким криком, что стены дрожали. Она кричала, падала на пол, колотила руками по плитке, рвала волосы, умоляла Бога вернуть Лену, отдать ее жизнь вместо дочери. Виктор Сергеевич стоял рядом и молчал. Он не мог выдавить из себя ни звука. Он держал Людмилу за руку, чувствовал, как ее пальцы разрывают его кожу в кровь, но не чувствовал боли.
Они похоронили Лену через три дня. Погода была такая же, как сегодня. Снег, мороз, серое небо. Людмила стояла у могилы, бледная, худая, с черным платком на голове. Она не плакала уже — у нее не осталось слез. Она только шептала:
— Верни ее, Господи. Ты взял ее, но ты не дал мне проститься. Верни ее.
Виктор Сергеевич стоял молча. Он держал в руках белые розы — любимые цветы Лены. Он уронил их на гроб и отвернулся. Следующие полгода он не разговаривал ни с кем, даже с женой. Он жил в своем кабинете, спал на диване, питался одними бутербродами, запивая их водой или виски. Он стал тенью. Тенью, которая умела считать деньги.
Людмила не выдержала этой тишины. Через год она заболела — рак, который врачи обнаружили слишком поздно. Она угасала на глазах, и Виктор Сергеевич сидел у ее кровати, держал ее за руку, но не говорил ни слова. Он не мог говорить. Что-то сломалось в нем в тот день на трассе. Что-то, что должно было плакать, любить, жалеть.
— Витя, — прошептала Людмила перед смертью. — Я знаю, ты не можешь плакать. Но ты можешь вспомнить. Вспомни нашу дочь. Вспомни, как она смеялась. Не дай ее памяти умереть.
Он кивнул, сжал ее руку, и в ту же ночь она ушла. Он остался один в пустом особняке, среди мрамора и золота, с миллиардами на счетах и с пустотой в груди.
С тех пор прошло почти сорок лет. Он выжил, он построил империю, он стал одним из самых влиятельных людей в стране. Но в глубине души он знал, что все это — лишь компенсация. Он пытался заполнить пустоту работой, деньгами, властью. Но пустота оставалась.
А сегодня она стала еще больше.
Он вспомнил глаза девочки. Они были точно такими же, как у Лены. Те же самые, серо-голубые, с длинными ресницами, которые дрожали от холода. Те же самые, которые смотрели на него тогда, на пороге, когда она кричала ему: «Папа, я скоро вернусь!»
— Лена, — прошептал он. — Это ты? Ты прислала мне ее?
В камине что-то треснуло — полено прогорело, упало, и искры взметнулись вверх, к дымоходу. Виктор Сергеевич вздрогнул. Он поднялся с кресла, подошел к окну. Внизу, на заснеженной улице, горели фонари, и в их оранжевом свете плясали снежинки. Он смотрел на них, но видел не снег, а ту самую девочку. Она сидела на коробке, в дешевой куртке, и смотрела на него. Ее губы шевелились, словно она что-то говорила. Но он не слышал ее голоса.
— Кто ты? — спросил он у стекла. — Зачем ты пришла ко мне?
Тишина. Только снег падает, и ветер шуршит за окном.
Он отошел от окна, налил еще виски. Руки дрожали. Он не помнил, когда в последний раз его руки дрожали. Может быть, тогда, на похоронах Лены. Может быть, тогда, когда он держал руку умирающей Людмилы. Он думал, что уже не способен ни на что, кроме холодного расчета. Но эта девочка сломала все его барьеры.
Он вернулся в кресло, взял телефон. Уже три часа ночи, но он набрал номер помощника.
— Игорь, — сказал он, когда тот сонным голосом ответил на звонок. — Я не могу спать. Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал.
— Виктор Сергеевич? — голос Игоря звучал обеспокоенно. — Что случилось? Вы опять не спите? Вам нужно отдыхать.
— Мне нужно найти девочку, — отрезал миллиардер. — Ту, которую я видел вчера у перехода. На углу улицы Строителей.
— Какую девочку? — помощник явно не понял. — Виктор Сергеевич, вы имеете в виду ту нищую, которой вы бросили деньги?
— Да, — сказал миллиардер. — Ту самую. Без ноги. С серыми глазами. Сними мне все камеры в том районе. Найди ее. Мне нужно знать, как ее зовут, где она живет, с кем. Все.
— Виктор Сергеевич, простите, но это… странно, — осторожно произнес Игорь. — Это же просто бездомная девочка. Их тысячи по городу. Каждый день вы проходите мимо таких. Что в ней особенного?
— Ты не понимаешь, — голос миллиардера стал жестким, металлическим. — У нее глаза моей дочери. Я не шучу. Ты должен найти ее. Сейчас. Немедленно. И без вопросов.
Игорь помолчал. Виктор Сергеевич слышал, как он вздыхает на том конце провода. Помощник работал с ним двадцать лет и знал, что спорить бесполезно. Когда миллиардер говорил таким тоном, он был готов смести с лица земли любого, кто встанет на пути.
— Хорошо, — сказал Игорь. — Я займусь этим с утра. Но, Виктор Сергеевич, вы уверены, что это нужно? Может быть, вам стоит отдохнуть? Мы могли бы…
— Игорь! — рявкнул миллиардер. — Я сказал — найди! И сделай это до завтрашнего вечера. Если ты не сможешь, я найду другого помощника.
— Понял, — сказал Игорь. — Все будет сделано.
— Спасибо, — бросил миллиардер и сбросил звонок.
Он посмотрел на телефон, потом снова на камин. Огонь догорал, превращаясь в красные угли. В комнате становилось темнее. И в этой темноте глаза девочки становились все ярче.
— Я найду тебя, — прошептал Виктор Сергеевич. — Кем бы ты ни была. Я должен знать, почему ты смотришь на меня так.
***
Утро наступило быстро, как и всегда в этом промышленном городе. Серое, хмурое, без признаков солнца. Виктор Сергеевич не спал всю ночь. Он сидел в кресле, смотрел в огонь, который постепенно угасал, и ждал. Ждал, когда Игорь принесет известия.
В восемь утра дверь в кабинет открылась. Вошел Игорь, молодой, подтянутый, с аккуратной стрижкой, в деловом костюме. В руках у него был планшет, из которого торчал зарядный кабель. На лице — смесь удивления и сомнения.
— Виктор Сергеевич, — начал он. — Я нашел кое-что. Но я не уверен, что вам это понравится.
— Говори, — приказал миллиардер, поднимаясь из кресла. — Что ты нашел?
— Я начал с камер городского наблюдения, — сказал Игорь, пролистывая файлы на планшете. — Район, где вы ее видели, находится под видеонаблюдением. У нас есть записи с четырех камер. Я потратил почти всю ночь, чтобы найти нужный момент.
— И что? — миллиардер подошел ближе. — Ты нашел ее?
— Да, — Игорь поднял глаза от планшета. — Но это не все. Я запустил программу распознавания лиц, сравнил с базой данных. И нашел ее.
— Кто она? — спросил миллиардер, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Как ее зовут?
Игорь замялся. На его лице появилось выражение, которое Виктор Сергеевич знал очень хорошо. Это было выражение страха. Страха перед тем, что он сейчас скажет.
— Виктор Сергеевич, — начал Игорь. — Я не знаю, как сказать это, но эта девочка… у нее такая же фамилия, как у вашей дочери. Лены.
— Какая фамилия? — голос миллиардера дрогнул. — Что значит такая же?
— Фамилия Смирнова, — ответил Игорь. — Ваша дочь носила фамилию Смирнова до замужества. Эта девочка — Смирнова. Анна Смирнова. Двенадцать лет. Родилась в этом городе. Ее мать — Лена Смирнова. Ваша дочь.
На секунду в кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на каминной полке. Виктор Сергеевич стоял неподвижно, как каменное изваяние. Его лицо побелело. Рука сжимала подлокотник кресла с такой силой, что суставы побелели.
— Лена? — прошептал он. — Моя Лена? У нее была дочь?
— Да, — сказал Игорь. — Ваша дочь родила девочку за год до своей смерти. Ей тогда было восемнадцать. Отцом ребенка был мужчина по имени Дмитрий Петров. Он исчез почти сразу. Лена воспитывала дочь одна. Когда она погибла, ребенка отдали в приемную семью. Суд решил, что вы, как биологический дедушка, не можете оспорить решение, так как вас не нашли.
— Меня не нашли? — миллиардер шагнул к Игорю. — Меня не нашли? Но я был здесь! Я жил в этом городе! Почему мне никто не сказал?
— Виктор Сергеевич, — Игорь вздохнул. — Вы уехали в Москву сразу после похорон Людмилы. Вы разорвали все связи с этим городом. Вы сменили адрес, номер телефона. Социальные службы пытались связаться с вами, но не смогли. Ребенка отдали в приемную семью, потому что никого из родственников не нашли.
— Какую приемную семью? — голос миллиардера снова стал жестким. — Кто они?
Игорь протянул ему планшет. На экране была фотография — мужчина и женщина лет сорока-пятидесяти, с опухшими лицами, в старой одежде. У мужчины был синяк под глазом, у женщины — пятна на куртке, похожие на следы от алкоголя.
— Петр и Надежда Соколовы, — сказал Игорь. — Бывшие рабочие завода. Сейчас нигде не работают. Пьют. Живут в районе Черная Грязь, в старой пятиэтажке. Они стали опекунами Анны, когда ей было три года. Они получают пособие по инвалидности за ребенка. Девочка — инвалид с пяти лет. Ей ампутировали ногу после ДТП.
— ДТП? — переспросил миллиардер, чувствуя, как мир начинает рушиться вокруг него. — Какое ДТП?
— Машина перевернулась, — прочитал Игорь с планшета. — Соколовы везли Анну на дачу. Она получила травму, которая привела к ампутации. После этого они оформили инвалидность и начали получать государственную помощь.
— И они забрали все деньги себе? — спросил Виктор Сергеевич. — Они не купили ей новый протез? Они заставляли ее просить милостыню?
— Похоже на то, — ответил Игорь. — Я проверил выписки по ее счету. Пособие поступает на карту Надежды Соколовой. Средства, которые тратятся на ребенка, минимальны. Большая часть уходит на что-то другое. Я предполагаю, на алкоголь и азартные игры.
Миллиардер закрыл глаза. Внутри него что-то закипало. Что-то, что он не чувствовал много лет. Ярость. Чистая, белая, слепящая ярость. Она поднималась из глубины, оттуда, где он похоронил все свои чувства, и заливала его изнутри.
— Они заставляли ее просить, — прошептал он. — Они заставили мою внучку просить милостыню. Мою внучку, черт возьми!
Он размахнулся и швырнул планшет в стену. Планшет разлетелся на куски, пластик и стекло разлетелись по кабинету. Игорь вздрогнул, но не сдвинулся с места. Он знал, что сейчас не время перечить.
— Виктор Сергеевич, — сказал он осторожно. — Я понимаю, вы злитесь. Но это еще не все.
— Что еще? — прорычал миллиардер. — Что может быть хуже?
— У нее нет документов, кроме свидетельства о рождении. Она не ходит в школу — приемные родители сказали, что она на домашнем обучении, но на самом деле она не учится. Она даже не знает, что вы существуете. Она считает, что ее мать умерла, а отец пропал. Она живет в комнате без окна, почти без еды. Соседи говорят, что она часто сидит на улице и просит милостыню. И, Виктор Сергеевич... — Игорь сделал паузу. — Она искала вас. В интернете, в архивах. Она пыталась найти своего деда.
— Что? — миллиардер уставился на помощника. — Она искала меня?
— Да, — Игорь кивнул. — Я нашел ее запросы в поисковых системах. Она вводила фамилию Смирнова, искала мужчину с серыми глазами. Но она не знала вашего имени. Она просто искала деда.
Виктор Сергеевич откинулся на спинку кресла. В его голове проносились образы. Девочка с глазами, как у Лены. Девочка, которая замерзала на улице. Девочка, которая искала его, не зная, кто он. А он бросил ей деньги, как собаке. Сказал «купи себе ногу» и ушел.
— Боже, — прошептал он. — Я бросил ее. Я бросил свою внучку, как мусор.
— Вы не знали, — мягко сказал Игорь. — Вы не могли знать.
— Это не оправдание! — рявкнул миллиардер, вскочив на ноги. — Я должен был знать! Я должен был искать! Моя дочь умерла, и я уехал, я сбежал, как трус. Я не поинтересовался, есть ли у нее ребенок. Я не захотел знать. Я думал только о себе, о своей боли. А моя внучка жила в этой грязи, в этом аду, и просила милостыню на улице!
Он подошел к окну и уставился на город. Снег все падал, белый и безжалостный, как и его собственная жизнь.
— Где она сейчас? — спросил он, не оборачиваясь.
— Я отправил людей, — сказал Игорь. — Они ищут ее. Но есть еще кое-что, что вы должны знать.
— Говори.
— Надежда Соколова недавно сняла с ее счета пятнадцать тысяч. Это произошло вчера вечером. Они, по-видимому, купили алкоголь и, возможно, еще что-то. Девочка не видела этих денег.
Виктор Сергеевич медленно повернулся к помощнику. Его лицо было каменным, но в глазах горел огонь. Такой огонь, который не гаснет, пока не сожжет все вокруг.
— Сейчас же, — сказал он ледяным голосом. — Мы едем в этот район. Где живет эта семья. Я хочу увидеть эту квартиру. Я хочу увидеть, как они живут. И я хочу лично разобраться с ними.
— Виктор Сергеевич, — сказал Игорь. — Может быть, лучше вызвать полицию? Это дело опеки. Мы можем оформить все официально, забрать девочку через суд.
— Нет, — отрезал миллиардер. — Это будет слишком долго. Я не оставлю ее там ни на один лишний час. Мы едем сейчас. И ты готовишь машину.
Игорь кивнул и вышел из кабинета. Миллиардер остался один. Он смотрел на планшет, разбитый о стену, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Сорок лет он строил стены вокруг своего сердца. Сорок лет он не позволял себе чувствовать. И вот одна девочка с серыми глазами сломала все эти стены. Она вошла в его жизнь, даже не зная, кто она. Вошла с тем же самым взглядом, которым когда-то смотрела на него Лена.
— Прости меня, Лена, — прошептал он. — Я не знал. Я не знал, что ты оставила мне ее. Я не знал.
Он взял свое длинное черное пальто, повесил его на плечи, и вышел из кабинета. В холле его уже ждал Игорь с ключами от машины.
— Машина у подъезда, — сказал он. — Я поеду с вами.
— Ты останешься здесь, — сказал миллиардер. — Я поеду один. Это мое дело.
— Но Виктор Сергеевич, — попытался возразить Игорь. — Эти люди могут быть опасны. Они могут напасть на вас.
— Я не боюсь их, — ответил миллиардер. — Я боюсь только одного — что я опоздаю. Что она уйдет. Что я снова потеряю того, кого должен был любить.
Он вышел на улицу. Снег все падал, но он уже не замечал его. Он сел в черный джип, завел двигатель и направился в район Черная Грязь, туда, где жила его внучка. Туда, где она мерзла и голодала, пока он купался в роскоши и пустоте.
***
Дорога заняла полтора часа. Город был огромным, серым, и каждый его километр казался миллиардеру бесконечным. Он смотрел на проплывающие за окном здания, на серые панельные дома, на заснеженные остановки, где люди ждали автобусов в своих старых куртках, и думал о девочке.
Она живет здесь. В этом районе. В этом холоде и грязи. Она сидела на коробке, замерзая, и смотрела на прохожих. Она искала его, а он прошел мимо. Он кинул ей деньги, как собаке. Те самые деньги, которые она, возможно, потратила на еду. Или, что еще хуже, на то, что отобрали у нее приемные родители.
Он сжал руль так, что костяшки побелели. Ярость нарастала. Он представил этих людей — Петра и Надежду. Как они сидят в своей грязной квартире, пьют водку, смеются над девочкой, забирают ее последние копейки. Как они не купили ей новый протез. Как не накормили ее. Как выгнали на мороз, сказав: «Принеси деньги или не возвращайся».
Он представил, как девочка стоит перед ними, дрожит, смотрит на них своими огромными глазами и не плачет, потому что плакать уже бесполезно. Потому что никто не придет и не спасет ее.
Но он придет.
Он придет и спасет ее.
Джип остановился у пятиэтажного дома, который выглядел как памятник советской эпохи. Серый кирпич, облупившаяся штукатурка, разбитые окна. Во дворе стояли ржавые качели, сломанные, с торчащими прутьями. На детской площадке лежала пустая бутылка из-под пива.
Виктор Сергеевич вышел из машины и посмотрел наверх, на четвертый этаж. Там, в одной из этих квартир, жила его внучка. Его девочка.
Он подошел к подъезду. Дверь была открыта, как обычно в таких домах. Внутри пахло кошками, сыростью и табаком. На стенах были надписи, на полу — окурки. Он начал подниматься по лестнице, с каждым шагом чувствуя, как ярость сменяется чем-то другим. Страхом. Он боялся того, что увидит. Он боялся, что девочка мертва, что эти люди убили ее, как убили его веру в людей.
Он остановился перед дверью с номером семнадцать. На двери была табличка: «Соколовы П.Н. и Н.П.». Он постучал.
— Откройте! — крикнул он громко, требовательно.
За дверью послышался шум. Кто-то ругался, потом женский голос спросил: «Кто там?»
— Откройте, я сказал, — повторил он.
Дверь открылась. На пороге стояла Надежда, в растянутом халате, с грязными волосами, с запахом перегара. Она смотрела на него настороженно, с подозрением.
— Кто вы такой? — спросила она. — Чего вам надо?
— Где Анна? — спросил Виктор Сергеевич, входя в квартиру без приглашения. — Где девочка?
Надежда попыталась закрыть ему путь, но он был выше и шире. Он просто отодвинул ее в сторону и прошел в коридор. Комната была грязной, пахло кислым, в углу стояла пустая бутылка. На кухне сидел Петр, мрачный, опухший, и смотрел на вошедшего.
— Вы кто такой? — заорал он, вставая. — Я вызову полицию!
— Ты никого не вызвал, — сказал миллиардер, останавливаясь напротив него. — Ты ничего не сделаешь. Ты — кусок дерьма, который живет за счет ребенка.
Петр опешил. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог.
Виктор Сергеевич прошел мимо него, открыл дверь в маленькую комнату, которая оказалась кладовкой. Там было темно, холодно. Только одна фотография на тумбочке и тощий матрас.
Девочки не было.
— Где она? — повернулся он к Соколовым. — Где Анна?
— Она… на улице, — запинаясь, сказала Надежда. — Она пошла просить. Она всегда просит. Мы не виноваты.
— Не виноваты? — Виктор Сергеевич шагнул к ней, и она отшатнулась. — Вы заставляли ее просить! Вы жили на ее деньги! Вы не кормили ее, вы не лечили ее! Вы сломали ей жизнь!
— Мы не… — начала Надежда.
— Заткнись! — рявкнул миллиардер. — Я сейчас позвоню в полицию, и вы оба отправитесь в тюрьму. И вы никогда больше не увидите эту девочку. Поняли? Она не ваша. Она никогда не была вашей.
Он вытащил телефон, сделал пару снимков комнаты. Петр и Надежда переглянулись, но не решились возразить. Они видели, что это не простой человек. Он был одет слишком хорошо, говорил слишком уверенно.
Виктор Сергеевич вышел из квартиры, не оглядываясь. Он спустился вниз, сел в джип и набрал номер Игоря.
— Я здесь, — сказал он. — Ее нет. Она на улице. Я еду на то место, где я ее видел вчера. И я найду ее. Ты готовишь документы на опеку. Сегодня же.
Игорь сказал, что все сделает. Миллиардер нажал на газ. Джип рванул с места, разбрасывая снег. Он ехал на тот самый перекресток, где вчера видел ее. Где сказал ей жестокие слова.
Он должен был найти ее. Должен был хотя бы извиниться. Даже если она не простит его.
***
Но на перекрестке никого не было.
Снег покрыл то место, где она сидела, и улица выглядела пустой и мертвой. Виктор Сергеевич вышел из машины, прошелся по тротуару. Никаких следов. Только замерзшие окурки и обрывок картонной коробки, который он поднял с земли.
— Где ты? — прошептал он. — Где ты, моя девочка?
Он стоял на морозе, смотрел на пустую улицу и чувствовал, как что-то внутри него тает. Слезы, которые он не мог пролить сорок лет, подступали к глазам.
Он нашел ее. Он нашел свою внучку. Но, кажется, снова потерял. И теперь он был готов сделать все, чтобы вернуть ее.
— Я найду тебя, — сказал он в пустоту. — Я не успокоюсь, пока не найду тебя.
Ветер дул ему в лицо, снег кружился вокруг, и в этой белой пелене он снова видел ее глаза. Глаза, которые ждали. Которые надеялись. Которые верили, что однажды ее найдут.
И он нашел.
Теперь оставалось сделать последний шаг.
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)