— Рейс задержан на двадцать четыре часа. Следующее объявление — в шесть утра.
Валентина Семёновна поставила чемодан прямо посреди зала, так что молодой парень с рюкзаком едва успел обойти. Не извинился. Она и не ждала.
— Как — двадцать четыре часа? — Она обернулась к стойке, хотя девица в синей форме уже смотрела сквозь неё в монитор. — Я вас спрашиваю!
— Метеоусловия, — сказала девица, не поднимая взгляда.
— Какие метеоусловия?! На улице солнце светит!
— Там, куда летите, — нет.
Валентина Семёновна уставилась на неё. Потом на табло. Потом снова на неё.
— Я дочь не видела два года, — произнесла она тихо, почти себе. — Два года.
— Очень сожалею, — ответила девица голосом автоответчика.
Рядом объявился мужчина лет пятидесяти — плотный, в мятой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, с барсеткой под мышкой. Он навис над стойкой так, что девица наконец подняла взгляд.
— Значит так. Я — Пётр Иванович Горохов, депутат районного совета Кировского района. Рейс должен вылететь.
— Пётр Иванович, — Валентина Семёновна повернулась к нему, — она вам то же самое скажет. Что там скажет, это — табло.
— Табло? — Горохов посмотрел вверх, прочёл, засопел. — Это безобразие.
— Это жизнь.
Они посмотрели друг на друга. Он — с видом человека, привыкшего к тому, что ситуации решаются. Она — с видом человека, который давно перестал на это рассчитывать.
— Горохов, — представился он, протянув руку.
— Знаю, вы уже сказали. Валентина Семёновна.
В зале ожидания пахло растворимым кофе из автомата и чем-то жареным из дальнего ларька. Пластиковые кресла, прикрученные к полу рядами, были заняты примерно наполовину. Люди раскладывали куртки под голову, листали телефоны, смотрели в потолок.
Валентина Семёновна нашла два свободных места в углу. Поставила чемодан боком, как ширму. Сунула руку в сумку, вытащила пакетик с семечками — с собой везла, дочь просила, там такие не найти. Подумала, открывать или нет. Убрала обратно.
— Вы тоже в Краснодар? — Горохов плюхнулся рядом, не спросив.
— В Сочи.
— Пересадка в Краснодаре?
— Пересадка в Краснодаре, — подтвердила она.
— Ну и у меня. — Он раскрыл барсетку, покопался, достал телефон размером с небольшую сковороду, начал кому-то звонить. — Алло, Лариса! Я тут застрял... Нет, сам ещё не знаю... Ну, узнаю, перезвоню!
Он убрал телефон, посмотрел на Валентину Семёновну.
— Жена волнуется?
— Секретарша.
Она промолчала.
— А вы к дочери, говорите?
— Не говорила ещё. — Она поправила ремешок сумки. — К дочери. И к внучкам. Первый раз вижу младшую — ей уже восемь месяцев.
— Восемь месяцев? — Он нахмурился. — Так что ж вы раньше-то не...
— Раньше не получилось, — оборвала она ровно.
Горохов открыл рот, закрыл. Достал из кармана мятный леденец, предложил. Она отказала.
В шесть утра объявили, что рейс задержан ещё на сутки.
Горохов вскочил так, что соседи по ряду вздрогнули.
— Ещё на сутки?! Вы понимаете, что это полный...
— Пётр Иванович, — Валентина Семёновна взяла чемодан и встала. — Идите лучше спросите, где тут можно поесть нормально. Я что-то с ночи ничего не ела.
Он замолчал. Посмотрел на неё. Пошёл спрашивать.
Кафе при аэропорту называлось «Уют» — название, которое не совпадало с реальностью ни в одном пункте.
Пластиковые столики, люминесцентный свет, ламинированное меню с фотографиями блюд, которые не имели ничего общего с тем, что приносили. Валентина Семёновна изучила меню, закрыла его.
— Солянка есть?
— Есть, — сказала официантка.
— Свежая?
Официантка помолчала секунду.
— С утра.
— Несите.
Горохов заказал бизнес-ланч, потом отменил, потом снова заказал. Официантка смотрела на него с выражением человека, у которого таких за смену бывает по десять штук.
— И чай, — добавил он. — Нормальный, не в пакетике.
— У нас только в пакетике.
— Тогда кофе.
— Растворимый или...
— Да всё равно уже!
Официантка ушла. Горохов развернул салфетку, скомкал, положил рядом.
— Значит, говорите, внучка восемь месяцев, — начал он.
— Говорю.
— А дочь что ж не приедет к вам?
Валентина Семёновна поставила сумку на колени, открыла, закрыла. Потом всё же ответила.
— У неё там жизнь. Муж, работа, старшая в школе. Не наездишься.
— А вы?
— А я пенсионерка. Мне, по-вашему, легче?
Горохов потёр лоб.
— Нет, я не в том смысле. Просто... два года — это много.
— Много, — согласилась она. — Сначала ковид. Потом она рожала. Потом я болела. — Она убрала руку со стола. — Жизнь — она умеет откладывать.
Принесли еду. Солянка оказалась вполне себе — густая, с лимоном, только хлеб подали холодный. Горохов ел молча, что само по себе было достижением.
За соседним столом сидела молодая женщина с девочкой лет четырёх. Девочка методично вытаскивала изюм из булочки и складывала его в горку на краю тарелки.
— Не ешь? — спросила мать.
— Я их коплю, — серьёзно ответила девочка.
Валентина Семёновна смотрела на неё и думала о Маше — старшей внучке. Той уже семь, наверное, тоже что-нибудь копит. Или уже не копит — дети быстро меняются, а она пропустила два года.
— У вас дети есть? — спросила она Горохова.
— Сын. — Он отложил вилку. — В Москве. Финансы, то-сё. Звонит раз в месяц по праздникам.
— Поздравляю.
— Да уж. — Он усмехнулся невесело. — Сам виноват, наверное. Всё работал, работал — вот и воспитал самостоятельного человека.
Она не стала говорить, что это звучит как оправдание.
На вторые сутки аэропорт стал похож на временный лагерь беженцев — только с вайфаем и ларьком, где продавали брелоки с самолётиками.
Горохов раздобыл где-то плед — синтетический, скользкий, явно из самолётного набора — и теперь сидел закутанный, как капуста, с телефоном у уха. Звонил уже третий час подряд. То в авиакомпанию, то Ларисе, то какому-то Геннадию Павловичу, который, судя по всему, тоже ничего не мог сделать.
— Геннадий Павлович, я вам говорю — это форс-мажор чистой воды! Должны компенсацию выплатить! — Пауза. — Как не обязаны?! — Ещё пауза. — Ну спасибо, удружил.
Он убрал телефон, посмотрел на Валентину Семёновну.
— Говорит, только ваучер на питание положен.
— Я знаю, — сказала она. — Я уже взяла.
— Когда?
— Час назад. Пока вы Геннадию Павловичу объясняли про форс-мажор.
Горохов открыл рот, закрыл.
— Вы бы сказали.
— Пётр Иванович, вас перебивать — это как под поезд прыгать.
Он хмыкнул. Что-то похожее на улыбку мелькнуло и пропало.
Валентина Семёновна дозвонилась до дочери ещё утром. Разговор получился короткий — Оля сказала «мам, ну ничего, приедешь» голосом, за которым слышалось другое. Что младшая опять не спала ночь. Что старшая получила двойку и устроила скандал. Что муж в командировке.
— Оль, я приеду, — повторила Валентина Семёновна. — Слышишь? Приеду.
— Я знаю, мам.
— Нет, ты не знаешь. Я приеду — и ты поспишь. Нормально поспишь, поняла?
В трубке помолчали.
— Поняла, — сказала Оля. И в голосе что-то изменилось.
Теперь Валентина Семёновна сидела и перебирала в сумке привезённое. Семечки. Варенье из крыжовника — три банки, замотанные в носки, чтоб не разбились. Вышитая салфетка, которую она делала всю зиму — Оля любила такие вещи, хотя никогда не просила. Шерстяные пинетки для младшей — Аришки. Восемь месяцев, уже, наверное, сидит.
— Что у вас там? — Горохов покосился на пинетки.
— Внучке.
Он взял одну, повертел в широкой ладони.
— Маленькая какая.
— Восемь месяцев.
— Да я понимаю. — Он положил аккуратно обратно. — Просто... не помню уже, какие они в восемь месяцев.
— Тяжёлые, — сказала она. — Тяжёлые и тёплые. Держишь — и кажется, что ничего важнее нет.
Горохов уставился в пол.
— Я сына в восемь месяцев, наверное, и не держал толком. Всё в командировках.
— Наверстаете.
— В каком смысле — сыну уже тридцать два.
— Ну и что. — Она убрала пинетки. — Тридцать два — это не восемьдесят два. Ещё успеете.
Тут объявили по громкой связи — рейс задержан ещё на двенадцать часов. Причина — техническое обслуживание воздушного судна.
Молодая мама за соседним столом громко выдохнула и сказала что-то себе под нос. Девочка с изюмом подняла голову.
— Мы домой не летим?
— Летим, — сказала мать. — Просто позже.
— Насколько позже?
— Не знаю, зайка.
— Ты всегда не знаешь, — философски заметила девочка и вернулась к изюму.
Горохов посмотрел на Валентину Семёновну.
— Третий день получается.
— Третий, — подтвердила она.
— И как вы... не психуете?
Она подумала.
— Психую. Просто тихо.
Ночью на третьи сутки аэропорт почти опустел.
Уборщик возил шваброй по блестящему полу, оставляя мокрые полосы. Люминесцентные лампы гудели чуть слышно. Большинство пассажиров разбрелись по гостинице, которую всё-таки выделила авиакомпания, — Горохов добился, три часа стоял у стойки. Валентина Семёновна от номера отказалась.
— Почему? — удивился он.
— Потому что пока буду устраиваться, объявят посадку. Я уже знаю, как это бывает.
— Откуда знаете?
— Жизнь длинная.
Она сидела в своём углу, под тусклым бра, с вязанием — достала из сумки на вторые сутки, когда стало ясно, что ждать долго. Вязала что-то маленькое, голубое.
Горохов вернулся из гостиницы через два часа — взлохмаченный, в той же мятой рубашке.
— Не смог, — сказал он, плюхаясь рядом. — Лежу, смотрю в потолок. Думаю всякое.
— Всякое — это хорошо, — сказала она, не отрываясь от вязания. — Значит, голова работает.
Он помолчал. Потом:
— Валентина Семёновна, а вы мужа везёте... ну, в смысле, он ждёт вас?
Она опустила спицы.
— Нет. Три года как нет Виктора.
— Простите.
— Не за что. — Она снова подняла спицы. — Он бы сейчас сидел рядом и говорил мне, что самолёты вообще придумали зря. Он не любил летать.
— А вы?
— Я люблю. Вот это — люблю. — Она кивнула куда-то в сторону тёмных окон, за которыми угадывалось лётное поле. — Что ты между. Ни там, ни здесь. Мысли сами укладываются.
Горохов потёр лицо ладонями.
— А у меня не укладываются. Сижу и думаю — вот я депутат, вот у меня связи, вот Геннадий Павлович, а самолёт всё равно не летит. И ничего не могу сделать.
— Ничего, — согласилась она.
— Это злит.
— Знаю.
— Вас не злит?
Она положила вязание на колени.
— Меня злит другое. Что я восемь месяцев не видела Аришку. Что Маша выросла без меня на два года. Что Оля там одна крутится. — Голос остался ровным, только руки чуть сжали спицы. — Вот это злит. А самолёт — самолёт подождёт.
Горохов смотрел на неё.
— Вы... — начал он и остановился.
— Что?
— Нет, ничего. Просто думаю, каково это — ждать не самолёта, а вот этого всего.
— Каково, — повторила она. — Обычно каково. Встаёшь утром, делаешь что надо, ложишься. Потом опять. Только в голове всё время фотографии — те, что Оля присылает. Смотришь и понимаешь: вот тут Маша была без зуба, вот тут уже с зубом. И ты это пропустила. И не вернёшь.
В зале стало совсем тихо.
Уборщик укатил куда-то свою тележку. Объявлений не было. Только гул ламп.
Горохов полез в барсетку, долго там копался. Вытащил телефон, поставил обратно. Снова вытащил. Набрал номер.
Долгие гудки.
— Алло, — сказал незнакомый сонный голос.
— Максим, это отец.
Пауза.
— Пап? Час ночи.
— Знаю. — Горохов смотрел в пол. — Ты как?
Длинная пауза.
— Нормально. Случилось что-то?
— Нет. Я тут застрял в аэропорту. Думал о разном.
— В аэропорту? Ты куда летишь?
— По делам. Неважно. — Он помолчал. — Максим, ты когда последний раз был в Кирове?
— Да года три, наверное.
— Три года, — повторил Горохов.
— Ну да. Пап, всё нормально?
— Приедь. — Голос стал другим — без обычной напористости, без районного совета и барсетки. — Просто приедь когда-нибудь. Не на праздник. Просто так.
Тишина в трубке.
— Ладно, — сказал сын. — Ладно, пап.
Горохов убрал телефон. Сидел, смотрел перед собой.
Валентина Семёновна вязала. Голубая петелька за петелькой.
— Пинетки? — спросил он.
— Носочки. У пинеток другая пятка.
Он кивнул, будто это было важно.
— Валентина Семёновна.
— Да.
— Спасибо.
— За что?
Он не ответил сразу.
— За компанию.
Она подняла взгляд, посмотрела на него — на мятую рубашку, на барсетку, на усталое лицо человека, который только что позвонил сыну в час ночи без всякого повода, просто так.
— Пётр Иванович, — сказала она. — Вы поешьте что-нибудь. У меня тут есть печенье.
Он засмеялся. Тихо, неожиданно — не для аудитории, а для себя.
— Давайте печенье.
Она достала из сумки пакет с овсяным печеньем — тоже везла Оле. Ничего, привезёт меньше.
И тут по громкой связи — сквозь гул ламп и аэропортовую тишину — объявили посадку.
Самолёт оторвался от земли в четыре утра.
Валентина Семёновна сидела у иллюминатора. Смотрела, как огни аэропорта уходят вниз, как темнота поглощает всё — дороги, крыши, фонари. Потом только облака.
Горохов сидел через проход. Уснул ещё на рулёжке — прямо с барсеткой на коленях, голова набок. Похрапывал негромко.
Она достала телефон, написала Оле: Летим. Часа через два буду в Краснодаре, пересадка. К обеду жди.
Оля ответила через минуту — значит, не спала.
Мам, я уже картошку поставила.
Валентина Семёновна смотрела на эти три слова долго. Картошку поставила. Два года разлуки, три дня аэропорта, три банки крыжовникового варенья в носках — и картошку поставила. Как будто она уходила на час.
За иллюминатором светало.
Она убрала телефон и достала носочек — почти готовый, остался только краешек. Довязала прямо в самолёте, при тусклом свете над креслом. Спрятала в сумку рядом со вторым.
В Краснодаре объявили стыковку — сорок минут. Горохов проснулся при посадке, долго смотрел в потолок, вспоминая где он.
— Прилетели?
— Пересадка, — сказала она. — Вам дальше куда?
— Мне здесь. — Он поднялся, одёрнул рубашку. — Краснодар конечный.
Они вышли вместе. В накопителе он остановился, переложил барсетку из руки в руку.
— Ну. Удачи вам, Валентина Семёновна.
— И вам.
Он протянул руку. Она пожала.
— Максиму-то позвоните, — сказала она. — Не ночью, а нормально. При свете.
Горохов усмехнулся.
— Позвоню.
Она смотрела, как он уходит — плотный, в мятой рубашке, с барсеткой. У выхода он обернулся, поднял руку. Она кивнула.
В Сочи самолёт приземлился в половину второго.
Оля стояла у выхода — осунувшаяся, с тёмными кругами, в наспех накинутой куртке. На руках — Аришка. Круглая, розовая, в белом чепчике чуть набок.
Валентина Семёновна шла по коридору и видела только их.
Оля заплакала первой — молча, просто по щекам. Протянула Аришку.
Валентина Семёновна взяла.
Тяжёлая и тёплая. Она же говорила.
— Мама, — сказала Оля.
— Всё, — ответила Валентина Семёновна. — Всё, я здесь. Иди спать. Я приехала.
Аришка смотрела на неё серьёзными глазами, ещё не зная, кто это. Потом взяла пальцами за воротник пальто.