Дорога казалась бесконечной, но радость от скорой встречи с родными придавала сил. В одном из вагонов играла гармошка, и негромкие песни разносились по всему составу. Насте казалось, что даже воздух в поезде пахнет домом — той особенной смесью дыма из печи, запахом сушёных трав, развешенных по стенам землянки, и ещё чего-то неуловимо родного. Она неотрывно смотрела в окно, ловя взглядом проносившиеся мимо пейзажи.
— Подумать только, — тихо сказала она Полине, — ещё вчера мы рубили лес, а сегодня уже едем домой. Будто во сне.
Полина улыбнулась, поправив выбившуюся прядь волос:
— Да, Насть, и всё-таки это не сон. Это наша дорога к дому. Ещё пару дней — и будем на месте.
Настя глубоко вздохнула, вслушиваясь в мерный стук колёс. В груди разливалась тёплая волна — с каждым километром она становилась ближе к маме, к Маше, к их землянке.
— Представляешь, — прошептала Настя, — мама, наверное, уже заждалась, а Машка так и вовсе за околицу бегает, нас высматривает.
Полина тихонько рассмеялась:
— И наверняка всё Заслонное уже знает, что мы возвращаемся. Ты же знаешь, как быстро новости разлетаются в деревне.
— Да уж, — улыбнулась Настя. — Наверняка бабка Марфа уже растрезвонила по всем дворам.
За окном мелькали берёзы, их белые стволы то появлялись, то исчезали в быстром ритме движения поезда. Солнце клонилось к закату, гармошка в соседнем вагоне заиграла другую песню — протяжную, душевную, и несколько голосов подхватили мелодию.
Полина подвинулась ближе к Насте и взяла её за руку:
— Знаешь, я всё ещё не могу поверить, что это правда. Что мы едем домой, что всё позади — и работа в лесу, и эти долгие месяцы разлуки…
— Я тоже, — тихо ответила Настя, сжимая руку подруги.
Поезд слегка качнуло на повороте, и в окне открылся вид на широкую реку, отражающую закатное небо. Настя прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как сердце наполняется ожиданием. До дома оставалось совсем немного.
Когда приехали на свою станцию и выгрузились из вагона, Кирилл Платонович велел им ждать на перроне, а сам отправился в МТС.
— Тут меня дожидайтесь, — а я схожу у Калужного подводу попрошу. По домам вас развезу, не пешком же вам топать, и так дорога все силы вымотала.
Настя и Полина переглянулись — он, как всегда, заботился о них. Девушки остались на небольшом, дощатом перроне, сжимая свои дорожные мешки. Не прошло и получаса, из-за поворота показалась телега, управлял которой их бригадир.
— Залезайте, красавицы, — скомандовал он.
Настя и Полина с радостью забрались на телегу, устроились на сене, уложили рядом свои пожитки, и они тронулись.
Когда станция скрылась за поворотом, Настя глубоко вдохнула свежий вечерний воздух. Поля, перелески, узкая дорога, убегающая вдаль, — всё казалось таким родным, таким знакомым.
— Полина, — тихо сказала она, — ты чувствуешь? Мы уже почти дома.
Полина улыбнулась, глядя на закатное солнце, золотившее верхушки деревьев:
— Чувствую, Насть. И не верю до сих пор.
Лошадь шла ровным шагом, подвода чуть покачивалась, где‑то вдалеке лаяли собаки, а в груди у обеих девушек разливалась тихая, счастливая уверенность: всё позади. Впереди — дом, родные лица, тепло и покой. Настя откинулась на сено, прикрыла глаза и представила, как совсем скоро, через каких-то пару часов увидит маму и обнимет их с Машей.
— За лес свой, не переживайте, — проговорил Кирилл Платонович. — Как только в район придут наши вагоны с брёвнами, сам лично за всем прослежу. Возьму трактор у Калужного, и каждой на подворье привезу заработанное.
— Спасибо вам, Кирилл Платонович, — поблагодарила Настя, улыбнувшись бригадиру. — Без вас бы мы, наверное, пропали.
— Да что вы, девки, какие благодарности, — отмахнулся тот. — Вы ж мне как родные.
Полина посмотрела на Настю, и обе невольно рассмеялись — так тепло и легко стало на душе от этих простых, искренних слов.
В воздухе запахло дымком — где‑то в деревне топили печи. Подвода приближалась к околице. Настя затаила дыхание. Сейчас, за поворотом, покажутся первые огоньки — жёлтые, тёплые, манящие. И один из них, чуть ярче остальных, будет гореть в окне их землянки.
Лошадь замедлила шаг, телега мягко покатилась по знакомой дороге. Впереди, в свете вечернего закатного солнца, уже можно было разглядеть очертания деревни — крыши уцелевших домов, силуэт старой ветлы у околицы.
— Ну всё, Кирилл Платонович, — проговорила Настя. — Остановите, мы тут сойдём, до дома рукой подать. А вы поезжайте, вас, наверное, уже родные заждались.
Телега остановилась, Настя и Полина почти одновременно спрыгнули на землю
— Спасибо вам ещё раз, Кирилл Платонович, — сказала Настя, глядя бригадиру в глаза. — За всё спасибо.
— Да что вы, девки, всё благодарите меня, словно я Господь Бог. Бегите уже, а то матери с ума сходят от ожидания.
Девушки кивнули и, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, направились по тропинке к своей улице. Землянка показалась из-за кустов сирени, окутанная туманом, стелющимся по земле. Маленькое, родное окошко светилось тёплым, манящим светом, как маяк в вечернем сумраке, у крыльца кто‑то стоял.
— Мама! — окликнула Настя.
Женщина вздрогнула, подняла голову — а в следующий миг уже, раскрыв объятия, бежала ей навстречу. Настя уткнулась лицом в родное плечо и расплакалась.
— Доченька… Настёна моя… — голос матери дрожал, она гладила Настю по волосам, по спине, словно проверяя, настоящая ли она, не сон ли это. — Вернулась… Наконец-то вернулась…
С криками:
— Настя! Настя приехала! — из землянки вылетела Маша и обхватила её за талию.
Ольга наконец отпустила дочь, отступила на шаг, разглядывая её:
— Господи, похудела то, как… Вымоталась, наверное, на такой работе вконец. Ну что мы тут стоим, пошли домой, — она легонько подтолкнула дочь к дверям.
Настя переступила порог и на мгновение замерла. Всё было таким же, как в день её отъезда, ничего не изменилось: лавка у стены, икона в углу, коптушка на столе. Время здесь словно остановилось, ожидая её возвращения.
— Проходит, проходит, — торопила мама, помогая снять верхнюю одежду. — Сейчас я на стол соберу, ужинать будем.
— Мам, — Настя взяла её за руку. — Я дома, до сих пор поверить не могу.
Ольга улыбнулась, из глаз покатились слёзы:
— Конечно, доченька. Конечно, ты дома.
Пока Настя мылась в углу над тазом, Ольга собрала ужин.
Настя села, с улыбкой оглядывая стол. Всё было так по‑домашнему, так привычно: глиняная миска с супом, деревянная ложка с резным узором, краюха хлеба, от которой шёл едва уловимый аромат ржаной муки и закваски. Маша примостилась рядом, не сводя с сестры восторженных глаз.
— Насть, а ты там в лесу видела зверей? — спросила она, едва сдерживая любопытство. — Волки там, медведи?
Настя рассмеялась, потрепала Машу по волосам:
— Видела, Маш, конечно. Белки скакали по веткам, однажды даже лося вдалеке заметила. Но волков и медведей не видела.
Маша тем временем не унималась:
— Насть, а расскажи, как вы лес рубили! Ты топором махала? Сильно? Покажи, как!
Настя снова рассмеялась, изобразила, как заносит топор, и Маша захлопала в ладоши.
— Вот так, да? Ух ты! А я тоже так смогу?
— Сможешь, только надеюсь, тебе это не понадобится, — Настя ласково глядела на сестру.
Ольга села напротив, подпёрла рукой подбородок, не отрывая взгляда от лица дочери. В её глазах читалась такая глубокая нежность, что у Насти защемило сердце.
— Как же я скучала, — прошептала Ольга. — Всё ждала, всё высматривала. Молилась, чтобы с тобой всё было хорошо.
Настя потянулась через стол, взяла мамину руку в свои:
— Всё хорошо, мам. Я заработала нам лесу на избу. Надеюсь, летом строиться начнём.
В землянке было тихо, только потрескивали дрова в печи да в своём закутке вздыхала коза Зинка.
— Насть, — вдруг вспомнила Маша. — А Васька наш с тобой не приехал, там, в лесу остался?
Настя с матерью переглянулись.
— Нет, не при ехал, — улыбнулась Настя. — Сказал ещё на Вологодчине погостит. Понравилось ему там.
— Жалко, я по нему соскучилась, — скуксилась девочка.
— Ну ничего, — Ольга подмигнула старшей дочери. — Он обещал, что скоро вернётся. Правда, Настя?
— Мам, — Настя вдруг вспомнила слова бригадира, — Кирилл Платонович обещал, что, как только наши вагоны с брёвнами придут, он сам лично каждому привезёт. Говорит, проследит, чтобы всё, по справедливости, было.
— Ох, дай ему Бог здоровья, — перекрестилась Ольга. — Золотой человек. Ну, а теперь ешьте, мои хорошие, ешьте.
После ужина настало время гостинцев. Настя развязала свой мешок и достала оттуда: платок для матери, ленту и книжку для Маши, отрез ситца, а ещё кулёк конфет, связку баранок, мешочек с солью и большой кусок сахара, несколько иголок и пару катушек ниток.
Маша восторженно ахнула, разглядывая привезённые сестрой подарки.
(Продолжение следует)