Часть 1
Восемь лет в колонии строгого режима за преступления, которых я не совершал. Я вышел на свободу зимним утром с единственной ценной вещью — тонкой папкой, которую все это время прятал в разных местах. В ней были имена тех, кто сломал мою жизнь. Но настоящая трагедия ждала меня уже на воле. Пока я сидел, мой сын Игорь раскопал дело против верхушки областной прокуратуры и погиб при странных обстоятельствах. Заместитель прокурора области Саблин был уверен в своей неприкосновенности.
Но профессионал из прошлого века приготовил для убийцы своего сына не пулю, а нечто гораздо хуже любой смерти. Восемь лет и четыре месяца. Столько я провел за колючей проволокой в колонии строгого режима номер 14 Пермского края. Восемь лет, четыре месяца и девятнадцать дней, если быть точным. Я считал каждый день, причем не из каких-то особых причин, а просто, чтобы считать, чтобы цифры заменяли то, что заменить нельзя.
Первого февраля 2003 года в девять утра ворота открылись. Я вышел на свободу. Мне был пятьдесят один год. Рост средний, плечи широкие — это от отца, который был мастером спорта по борьбе. Волосы почти совсем белые, чего раньше не было: цвет ушел за колючей проволокой. Лицо резкое, в морщинах, с прямым взглядом серых глаз. Взгляд был таким, что люди сначала смотрели на меня, а потом сразу отводили глаза в сторону.
Вещей было немного: небольшая сумка, бритва, смена белья, несколько книг. И бесценная папка с документами, которую я хранил восемь лет под матрасом. Тонкая, жесткая папка. В ней было всё, что я помнил: даты, логика событий. Все написано мелким почерком, ведь бумага была в цене, каждый лист дорог. Морозный воздух ударил в легкие. Чистый. Без казенного запаха, без запаха человеческой скученности. Просто морозно-февральский воздух с привкусом хвои. Рядом шумел лес.
Я постоял у ворот минуту. Потом поднял воротник старого казенного пальто, выданного при выходе, и пошел к дороге. Автобус до города должен был прийти через два часа. Двадцать лет следственной работы. Два ранения: одно в девяносто третьем, другое в девяносто восьмом. Два ордена, о которых я никогда не говорил, потому что было неловко. Репутация человека, которого нельзя купить, — я знал это точно, потому что пытались. И которого нельзя запугать. Это тоже знал, потому что тоже пытались.
И тем не менее меня посадили. За взятку, которую я не брал. За деньги, которые подбросили в рабочий стол. За показания свидетелей, которые, как я знал, давали под давлением. Судья Меркулов слушал дело три дня и вынес приговор: восемь лет строгого режима. В зале суда, когда зачитывали приговор, я смотрел на прокурора Саблина. Тот сидел с непроницаемым лицом и что-то писал в блокноте. Поднял взгляд, встретился глазами со мной и чуть скосил их в сторону. Секунда. Не больше. Я все понял еще тогда.
В зале суда, в декабре 1994 года. Автобус пришел с опозданием на сорок минут. Я ждал на остановке. Деревянная крытая скамейка, снег, редкие прохожие. Пожилая женщина с авоськой посмотрела на меня, потом отвернулась. Узнала, откуда я. Здесь умели узнавать. В автобусе я сел у окна. Смотрел на лес, на белые поля, на редкие деревни. Все то же самое. Снег такой же, небо такое же, только я другой. Думал о сыне.
Игорь Тихомиров. Ему было двадцать восемь лет, когда он погиб. Погиб под колесами собственного автомобиля. Работал в следствии, занимался хозяйственными делами — не самая опасная специализация, как казалось. Хищения в строительстве, бюджетные откаты, «эффективные» подряды. Три года назад, в ноябре 2000-го, Игорь позвонил. Редкость: звонки в зону дорогие, я не ждал. Но Игорь позвонил.
— Пап, — голос напряженный. — Я кое-что нашел. Тут большое дело. Я не могу говорить, но я нашел.
— Какое дело?
— Большое. Там имена такие, что... пауза. — Пап, есть документ. Я его спрятал. Если что-то случится, он у Митяича. Ты знаешь, кто это?
— Знаю.
— Не потеряй. Это важно.
— Игорь, что происходит?
— Все нормально. Просто помни про Митяича. Хорошо?
— Хорошо.
Больше Игорь не звонил. Через три недели его нашли под мостом. Официально — несчастный случай: упал, ударился. Январь, лед, темно, бывает. Я узнал об этом от начальника колонии. Тот вызвал, сообщил, предложил воды. Я выпил воду, поставил стакан на стол, попросил разрешения идти и вернулся в барак. Лег на кровать лицом к стене, лежал так четыре часа. Думал о том, что знал.
Городской автовокзал встретил запахом шаурмы и солярки. Я вышел, огляделся. Город изменился: новые вывески, новые машины, новые лица. И не изменился. Та же тревога в глазах людей. Не такая давняя, отчаянная, как в девяностых, а другая. Усталая. Привычная. Я достал бумажку с адресом, который помнил восемь лет. Прошел три квартала, нашел нужный дом. Третий этаж. Позвонил. Долго не открывали. Потом шаги, приглушенный голос, звук цепочки. Дверь приоткрылась.
На меня смотрел Дмитрий Митяич Митяев, бывший коллега, с которым я работал с 87-го по 94-й год. Лет шестьдесят, сутулый, в старом свитере, с очками на лбу. Митяев смотрел на меня молча. Потом закрыл дверь. Я услышал, как снимается цепочка. Дверь открылась снова.
— Заходи, — сказал Митяев. Голос у него был тихий, хриплый. — Я ждал, думал, в декабре выйдешь.
— Февраль дали.
— Ладно, заходи.
В квартире было тепло и пахло растворимым кофе. Книги везде: на полках, на столе, на подоконнике. На стене — старая карта города, вся в булавках. Сели на кухне. Митяев поставил чайник.
— Игорь приходил ко мне, — сказал он, не оборачиваясь. — За три месяца до того, как замолчал. Оставил пакет. Сказал: если что случится, Тихомиров-старший выйдет и придет. Пришел. Вижу.
Митяев сел напротив, снял очки и протер их.
— Федор. Там серьезно. Игорь нашел что-то большое. Я не смотрел, не мое. Пакет лежит. Целый. Достань.
Митяев поднялся, вышел в коридор, вернулся с бумажным пакетом, обычным, как из магазина, заклеенным скотчем. Я взял его, почувствовал через бумагу что-то плоское, ксерокопии, может быть, тонкую папку. Вскрыл аккуратно ножом, который Митяев положил на стол. Внутри была серая папка с завязками. Поверх лежал сложенный лист, написанный рукой Игоря, крупным, немного торопливым почерком.
«Пап. Если ты это читаешь, значит, то, чего я боялся, все-таки случилось. Не буду много писать. В папке все: схема, документы, три показания. Главный — Саблин, тот самый. Он не только тебя посадил, он это делал и раньше, и позже. И сейчас делает. Схема постройки: 800 миллионов рублей. Его подписи, его счета. Отмыл на себя».
Я сложил лист, убрал в карман, открыл папку. Я читал час. Митяев не мешал, ушел в другую комнату, возился там с чем-то. Кипел чайник, кто-то прошел по улице тяжелыми шагами. Игорь работал хорошо. Очень хорошо. Лучше, чем я думал. Три фирмы-однодневки. Строительные подряды по завышенным ценам. Откаты через цепочку компаний: сначала в Тольятти, потом в Латвию, потом на Кипр. Счета зарегистрированы на подставных лиц, но Игорь нашел реального бенефициара. Нотариус в Перми, старик семидесяти лет, который заболтался и все рассказал. Показания записаны, подписаны. И главное: договор подписан Саблиным лично. Не как представителем государства, а как частным лицом через фирму «Эскамонлит», учредитель которой — его жена. 800 миллионов.
Я закрыл папку, поставил чайник на огонь, крикнул Митяеву:
— Серега, иди сюда.
Митяев вошел, сел.
— Видел это? — Я кивнул на папку.
— Нет, говорю, не открывал.
— Правильно, — я задумался. — Саблин сейчас где?
— Зампрокурора области, с прошлого года.
— Значит, вырос.
— Вырос.
Митяев смотрел на меня.
— Федор, ты что думаешь делать?
— То, что Игорь не успел.
— Он не случайно не успел.
— Знаю.
Митяев долго молчал.
— Ты восемь лет отсидел, только вышел. У тебя нет статуса, нет должности, нет доступа. Саблин — второй человек в прокуратуре области, у него связи везде. Пауза. Если он поймет, что ты с этой папкой...
— Он поймет, — сказал я. — Рано или поздно поймет. Вопрос, когда именно.
— А если раньше, чем ты успеешь?
Я посмотрел на него.
— Тогда не успею.
Митяев покачал головой, встал, налил кипятка в кружку, поставил передо мной, сел.
— Что тебе нужно?
— Для начала место, где переночевать.
— Есть у меня диван. И контакт с Федеральным следствием. Не областным, федеральным. Тут важно.
— Это сложнее.
— Знаю, но ты знаешь людей.
Митяев подумал.
— Есть один. Живет в Москве. Мы учились вместе в 81-м. Он сейчас в Следственном комитете. Не начальник, средний уровень, но честный. Я могу написать.
— Не пиши, — я покачал головой. — Позвони. Письма читают.
— Хорошо. Но не сейчас. Сначала мне нужно понять, что сохранилось. Кто жив из свидетелей Игоря?
— Старик-нотариус.
— Не знаю. Можно проверить.
— Проверим. Осторожно.
Митяев кивнул.
Я взял кружку с кофе. Руки спокойные. Восемь лет я учился держать руки спокойными, даже когда внутри не было ничего спокойного. Тогда я еще не знал, что Саблин уже знает о моем выходе. Что человек, которому платили в колонии, уже отзвонился. Что завтра утром начнется то, что я не планировал. 1994 год. Я помнил хорошо. Это был год, когда все рухнуло. Не сразу. По частям. Началось в мае. Я вел дело по незаконному обороту оружия. Группа из восьми человек поставляла стволы с военных складов. Обычное для тех лет дело, таких было много. Но в этой группе оказался человек, которого не должно было быть в таком деле. Офицер запаса, бывший заместитель начальника областного ФСБ. Фамилия — Говорилов.
Я потянул ниточку. Куда ведет Говорилов? К кому? Говорилов не сам по себе, у него связи. Через него деньги. Через деньги люди. Один из людей — Саблин Аркадий Михайлович, в то время прокурор района. Сорок лет, аккуратный, с хорошими манерами. Мы были знакомы по работе, не близко. Я собрал три листа. Не приговор, не обвинение. Просто три листа с наблюдениями, датами, суммами. Ничего незаконного. Просто информация к размышлению. Написал служебную записку начальнику отдела Покровскому: «Прошу обратить внимание на связи Говорилова с прокурором Саблиным». Покровский взял записку, прочел, сложил, сказал: «Разберемся».
Через месяц в ящике моего рабочего стола нашли деньги. 20 тысяч долларов, по тем временам сумма очень большая. Нашли во время внеплановой проверки. Я доказывал, что их подбросили. Никто не слушал. Свидетели — двое сотрудников. Показали, что видели, как я прятал конверт в ящик. Оба — люди Покровского. Я потом узнал через знакомых, что Покровский и Саблин дружили еще с академии. Судили быстро, восемь лет. Приговор зачитали, я стоял и смотрел на Саблина. Тот писал в блокноте. Поднял взгляд на секунду и отвел. Этих секунд хватило.
В колонии времени много. Это вредители думают, что там только горе и тоска. Горе? Да. Тоска? Да. Но и думать там можно долго. Без телефонов, без суеты, без того постоянного шума, который мешает думать на воле. Я думал. Разбирал все по частям: что было, что произошло. Какую сеть Саблин устроил, кто помогал? Кто помогал, как доказать? К пятому году я знал схему полностью. К восьмому знал, что нужно делать. Но за эти восемь лет Игорь погиб. И это меняло все. Потому что теперь это было не только про несправедливость ко мне. Это было про то, что человек убил. Не сам, через людей, так или иначе, убил. И продолжал сидеть в своем кресле с голубым ромбиком в петлице.
Утром Митяев сварил гречку, поставил на стол. Я спросил:
— Как Саблин выглядит сейчас?
— Ты зачем?
— Знать хочу.
Митяев пожал плечами, прошел в комнату, вернулся с газетой, местной, недельной давности. На третьей странице фотография. Официальное мероприятие, зампрокурора области поздравляет ветеранов. Саблин стоит в середине, шире стал в плечах, волос и трогов седина, но лицо то же: аккуратное, непроницаемое. Я смотрел на фотографию тридцать секунд, сложил газету, вернул Митяеву.
— Позвони своему знакомому в Москве, — сказал я. — Сегодня рано еще, надо сначала понять, что у нас есть. Есть папка Игоря? Этого мало.
— Почему?
— Потому что Игорь — погибший следователь, его материалы неофициальные, они не прошли процессуальные проверки, можно оспорить, что собирались с нарушениями.
Митяев сел, взял ложку.
— Нужны живые свидетели. Нужен хотя бы один человек, который даст показания официально, через нормальные процессуальные рамки. Нотариус, может быть. Надо проверить, жив ли.
— Проверю, — сказал Митяев.
— Проверю, — повторил я.
Митяев поел немного.
— Федор, я понимаю, что это про месть и про тебя, но осторожнее. Саблин не дурак, он будет ждать тебя.
— Я знаю. И он не один, у него там люди везде: в следствии, в суде, в прессе. Если он почувствует угрозу, начнет действовать, а ты только вышел, без ничего.
— Без ничего — это хорошо, — сказал я.
— Почему?
— Потому что я ему ничем не обязан, ничего не должен терять.
Я поднял взгляд на Митяева.
— Он думает, что я приду с пистолетом или с кулаками. Или буду писать жалобы в прокуратуру туда, где его люди. Я не буду.
— А что будешь?
— Сделаю так, чтобы у него не осталось выбора. Чтобы его арестовали живым, публично, при людях. Пауза. Это хуже, чем если бы я его убил. Для такого человека это хуже.
Митяев смотрел на меня.
— Восемь лет, — сказал он тихо. — Ты восемь лет с этим жил.
— Жил.
— И что? Не сломался?
— Нет.
Я стал собирать тарелки.
— Сломался бы, не вышел. Или вышел бы другим.
Я обернулся.
— Серега, мне нужно работать. Любая, легальная. Надо где-то числиться. По условию освобождения должен быть трудоустроен.
— Есть охранное агентство. Мой брат держит, возьмет.
— Хорошо. И документы надо восстановить: паспорт, страховку.
— Знаю, завтра займусь.
Я кивнул. Митяев тоже смотрел на меня через кухню.
— Ты уверен?
— В чем?
— Что это получится? Что не будет, как с сыном?
Я думал секунду.
— Нет, — сказал я честно. — Не уверен. Но куда деваться?
Митяев усмехнулся. Давно знакомая усмешка, грустная, понимающая.
— Пей кофе. Холодный уже.
Нотариус Власов Евгений Андреевич жил в деревянном доме на краю частного сектора. Я нашел его на третий день. Митяев навел справки осторожно: через городскую справочную, через нотариальную палату. Власову было 74 года, официально на пенсии с 99-го. Жив, здоров, насколько можно быть здоровым в 74. Я поехал утром в будний день, когда улицы почти пусты. Проверил по дороге, хвоста не было. Пока. Нашел дом, крошечный штакетник, старая яблоня во дворе с прошлогодними темными плодами на ветках. Из трубы шел дым, значит, дома. Постучал в калитку, долго никто не шел. Потом шаги, тяжелые, неровные. Дверь дома открылась, оттуда выглянул старик в ватнике.
— Кто?
— Евгений Андреевич, я Тихомиров, бывший следователь. Ваш знакомый Игорь Тихомиров — мой сын.
Молчание, долгое. Власов вышел на крыльцо, щурясь, смотрел на меня.
— Сын, — произнес медленно. — Знаю про сына, видел в газете.
— Да.
— Ты чего хочешь?
— Поговорить.
— О чем?
— О том, что вы рассказали Игорю год назад.
Власов долго молчал, потом сошел со ступенек, медленно держа перила, и открыл калитку.
— Заходи, — сказал он. — Только тихо.
В доме пахло старым деревом и кошачьим кормом. Кошка, рыжая, жирная, смотрела на меня со стула с полным равнодушием. Власов прошел на кухню, сел, указал на второй стул.
— Рассказывай, — сказал он сразу, без предисловий.
— Твой Игорь пришел, молодой такой, с папкой. Показал бумаги, спросил: «Подпись моя?» Моя. Спросил, как так вышло. Я объясню. Как вышло? Пришли ко мне двое, представились от фирмы «Эскамонлит», хотели удостоверить договор. Обычное дело, договор купли-продажи имущества. Я посмотрел документы, все чисто, все правильно, удостоверил.
Власов налил себе воды из графина.
— Только потом, через год, узнал: имущество-то фиктивное, никакого имущества нет, документы липа, а моя подпись как бы легализует сделку.
— Кто приходил?
— Мужчина лет сорока. Представился Корниловым. Фамилию назвал, я записал. Второй — молодой, без имени, просто помощник.
— Этого Корнилова вы потом видели?
— Нет, больше никогда. Я пробовал разузнать, не нашел. Может, фиктивная фамилия. Сами подписи удостоверяли учредители фирмы?
— Да, женщина. Саблина Лариса Николаевна.
Власов произнес фамилию спокойно, будто говорил о погоде.
— Она пришла лично, паспорт показала. Я видел ее один раз.
— Вы рассказали об этом Игорю?
— Я рассказал, он все записал. Спросил, подпишу ли показания официально. Я сказал: подпишу. Если дойдет до дела, подпишу.
Власов поставил стакан.
— Дойдет? Может, дойти. Тогда подпишу.
Он смотрел на меня спокойно.
— Мне 74, чего бояться. Я пожил. А такое нельзя, чтобы так оставалось.
Я смотрел на него. Старик. 74 года, больные ноги, кошка на табуретке. И не боится. Или боится, но решил, что не хочет участвовать в этом.
— Евгений Андреевич, — я говорил медленно. — То, что вы рассказали, это важно. Очень важно. Но есть опасность. Те люди, если узнают, что вы готовы давать показания...
— Знаю, — перебил Власов. — Игорь тоже предупреждал.
— И что? Вы готовы?
— Я же сказал.
Старик встал, подошел к шкафу, открыл. Достал папку, тонкую, похожую на ту, что оставил Игорь.
— Вот. Я сам записал. После разговора с Игорем. Все, что помню: даты, описание людей, номер паспорта Саблиной, которую я видел. Говорю же, привычка нотариуса.
Я взял папку, открыл. Мелкий, аккуратный почерк. Действительно. Все. Дата, описание, детали.
— Копию сделали?
— Сделал, у дочери хранится, в другом городе.
— Умно.
— Двадцать лет нотариусом проработал, — Власов все убрал обратно. — Кое-что понимаю.
Я закрыл папку, убрал в сумку.
— Возьму. Бери, это копия. У меня оригинал есть.
— Хорошо. Я вам позвоню, когда будет нужно прийти официально. Это может быть не скоро.
— Никуда не тороплюсь.
Я встал. Власов не вставал, все так же смотрел на меня снизу вверх.
— Твой Игорь хорошим парнем был, — сказал он вдруг. — Серьезный, правильный. Жалко.
— Да, — сказал я. Больше ничего не сказал. Вышел.
На улице я прошел квартал, свернул в переулок, остановился. Слушал. Тихо. Никаких посторонних шагов, никаких машин, которые едут слишком медленно. Хвоста нет. Пока нет. Я думал про Власова. Старик — неожиданная удача. Но и уязвимость. Если Саблину узнают, что Власов готов давать показания, Власов в опасности. Значит, ускоряться, не тянуть. Я достал телефон. Старый кнопочный, купленный вчера на рынке за 300 рублей. Набрал Митяева.
— Нашел. Все хорошо. Звони в Москву.
— Уже позвонил. И готов встретиться. Настаивает лично. Просит приехать.
— Понял.
Я думал.
— Когда?
— Когда хочешь. Он сказал: в любое время.
— Послезавтра.
— Хорошо. Серега, у тебя есть знакомые в местных СМИ?
Молчание.
— Для чего?
— Потом объясню. Есть?
— Есть одна женщина. В городской газете работает. Журналист. Молодая. Лет сорок.
— Не молодая.
— Честная.
— Фамилия?
— Яблочкина. Зина.
— Познакомь.
— Ты что задумал?
— Еще не решил. Но познакомь.
Я убрал телефон. Пошел к автобусу на остановке. Тогда я еще не знал, что вечером того же дня к Власову приедет машина. И что старик это переживет. Но это будет не само собой. В тот же вечер, когда я ехал обратно к Митяеву, Власову позвонили. Он рассказал об этом потом. Голос в трубке мужской, холодный.
— Вам звонил один человек сегодня. Советуем забыть этот разговор. Для вашего здоровья.
Я отключился. Власов сидел с трубкой в руке, потом положил ее. Подошел к окну, глянул, посмотрел на улицу. Там стояла машина. Темно-синий «Ауди», незнакомая. Стояла час, потом уехала. Власов позвонил дочери. Не про это. Просто поговорить. Убедился, что все нормально. Потом лег спать.
Я узнал на следующее утро. Власов сам позвонил. Нашел телефон через городской справочный пункт управления. Там еще числился сам Митяев.
— Звонили вчера, — сказал Власов. Голос спокойный, только чуть хриплый. — Угрожали. Машина стояла.
Я слушал.
— Вы в порядке?
— В порядке. Не первый раз.
— Не первый?
— Игорь, когда приходил, тоже предупреждал. Говорил: если давить начнут, звоните. Но вот и звоню.
— Правильно сделали.
Я думал быстро.
— Евгений Андреевич. Вы можете на несколько дней уехать из города? К дочери, например.
— Могу, но зачем бегать?
— Не бегать. Просто пока я не договорюсь с нужными людьми, лучше не быть дома.
Долгое молчание.
— Ладно, — сказал Власов. — Позвоню дочери.
— Когда сможете?
— Сегодня и уеду.
— Хорошо. Телефон дочери оставьте Митяеву. На всякий случай.
— Оставлю.
Я убрал трубку. Итак, Саблину уже знают. Вернее, его люди знают. Значит, система работает. Кто-то следит за освободившимися. Кто-то доложил. Или кто-то видел меня у Власова. Неважно. Важно. Времени меньше, чем казалось. В Москву мы поехали через день. Столичный ночной, сидячий. Так дешевле и незаметнее. Митяев поехал со мной.
— Познакомлю лично. Так надежнее.
Его знакомый оказался человеком лет пятидесяти пяти. Со взглядом усталым, как у всех, кто давно работает в системе и не сломался. Звали его Петр Алексеевич Коваль. Следственный комитет, отдел по особо важным делам. Встретились в кафе на Белорусском вокзале. Шумном. Безопасном. Коваль выслушал меня, не перебивая. Смотрел в стол большую часть времени. Иногда на меня. Когда я закончил, Коваль помолчал минуту. Потом спросил:
— Материалы с собой?
— Нет. Здесь рискованно.
— Правильно.
Коваль думал.
— Слушайте, Тихомиров. Я понимаю, что для вас это личное. Сын. Вы сами. Но это не значит, что я вам верю автоматически. Я знаю, что Митяев — человек нормальный. Это достаточно, чтобы выслушать. Недостаточно, чтобы немедленно действовать.
— Я понимаю.
— Саблин. Фигура серьезная. Если начнем дело, а потом материалы окажутся слабыми, скандал будет большой и не в его сторону.
— Материалы не слабые, — я говорил спокойно. — Есть показания нотариуса. Есть копии договоров. Есть цепочка фиктивных компаний с документами. Есть три свидетеля, которых нашел Игорь. Их адреса в папке.
— Свидетели живы?
— Нотариус точно. Остальных еще не проверял.
— Почему не проверял?
— Потому что если я начну их искать, меня заметят. Меня и так уже заметили. Нотариусу угрожали.
Коваль посмотрел на меня.
— Когда?
— Вчера вечером.
— Вы в Москве, а угрожают уже. Значит, там работает чья-то система.
— Да.
— Значит, ждать нельзя.
— Нет.
Коваль взял кофе, выпил, поставил чашку.
— Что вы хотите от меня?
— Возбуждение дела. Официально. Через федеральную структуру. Не через областную. Там все куплено. Арест по федеральному ордеру.
— Это не быстро.
— Знаю. Но у меня есть еще одна идея. Можно ускорить.
— Как?
— Публичность. Если материал окажется в открытом доступе, уже в печати, которые публикуют заранее согласованный с вами материал. Саблин не сможет тихо замести следы. Это создает давление.