Окончание
Коваль смотрел на меня.
— Вы понимаете, что это опасная игра. Если он почует угрозу до того, как мы оформим все процессуально...
— Он уже почуял, он угрожал свидетелю.
— Тогда, да. Надо ускоряться.
Коваль встал.
— Да, этим не за неделю. За неделю я посмотрю материалы. Пришлите через Митяева. Надежным каналом. Если то, что вы описываете, правда, я буду действовать. Если нет, скажу прямо.
— Договорились.
— И еще, — Коваль посмотрел на меня прямо. — Вы и сами осторожнее. Вы восемь лет отсидели по его вине. Если он сочтет вас угрозой, это не телефонный звонок. Это другое.
— Я понимаю.
— Хорошо, звоните через неделю.
Обратно ехали тоже ночью. Митяев дремал у окна. Я не спал. Смотрел в темноту за стеклом. Неделя. Это мало и много одновременно. Мало, потому что за неделю Саблин может успеть. Много, потому что за неделю можно успеть и самому. Я думал о журналистке Яблочкиной. Митяев говорил: честная, 40 лет, городская газета. Не федеральное издание, но это и хорошо. Местная газета про местное дело. Это понятно читателю. Вопрос: решится ли она опубликовать такой материал? Дело против зампрокурора. Это не репортаж с выставки цветов. Посмотрим. Тогда я еще не знал, что утром, когда вернусь, у Митяева будет новость. И новость будет неприятная.
Новость пришла следующим утром. Власов позвонил Митяеву. Не успел уехать с вечера. Уехал утром. И пока он ехал, кто-то побывал у него дома. Ничего не сломали, не украли. Просто перевернули. Искали. Что именно, непонятно. Соседка видела. Двое в куртках вошли через незапертую дверь и окно в сарае. Вышли через 10 минут. Власов об этом говорил спокойно.
— Ну и пусть ищут. Нашли то, что нашли. Ничего не было.
Я слушал и думал. Они ищут материалы. Не нашли. Значит, знают, что я взял. Значит, следующий шаг будет про меня.
— Серега, — сказал я Митяеву. — Сегодня познакомь меня с Яблочкиной.
Яблочкина оказалась женщиной с короткими темными волосами и взглядом, который я оценил сразу: прямой, без лишней любезности. Встретились в редакции, в маленьком кабинете, заставленном папками.
— Митяев говорит, у вас дело про Саблина, — сказала она без предисловий, когда Митяев вышел.
— Да.
— Доказательства есть?
— Есть.
— Покажите.
— Частично. Сейчас. Полностью, когда будет нужно. Я не публикую беспочвенные слухи.
— Понимаю.
Я сел напротив.
— Зина, я объясню ситуацию. У меня есть материалы, которые уходят на федеральный уровень. Есть человек в Следственном комитете, который их изучает. Если они дадут делу ход, потребуется публикация. Не раньше, чем у них будет достаточно для официальных действий. Тогда одновременно с их действиями — материал в газете, чтобы нельзя было замять.
— Почему нельзя просто официально?
— Потому что у Саблина везде свои люди, местная система его. Если начнется тихо, он уберет концы. Пауза. Его люди убили моего сына. Не лично, через цепочку. Игорь нашел на него материалы и погиб.
Яблочкина молчала, смотрела на меня.
— Официально — несчастный случай? — спросила тихо.
— Официально. Ваше слово против официальной версии.
— Не только мои. Есть свидетель.
Я достал из сумки несколько листов. Копии из папки Власова.
— Вот, прочтите.
Она читала долго. Листала. Один лист, второй, третий. Потом положила.
— Это нотариус?
— Да.
— Он подтвердит официально?
— Да. Он уже написал заявление. У меня копия.
— Саблина Лариса Николаевна. Жена?
— Жена.
Яблочкина встала. Прошлась по комнате. Два шага туда, два обратно. Остановилась.
— Я буду работать с вами, — сказала она. — При условии: я получаю полный доступ к материалам до публикации. Я сама проверяю. Если что-то не сходится, говорю честно. Если все сходится, публикуем одновременно с официальными действиями.
— Договорились.
— И еще, — она смотрела на меня. — Вы понимаете, что это может быть опасно? Для меня тоже.
— Понимаю. Поэтому говорю честно. Решение ваше.
Яблочкина усмехнулась. Коротко, без веселья.
— Я это дело восемь лет назад освещала. Ваш процесс. Тогда я писала то, что мне давали. Пауза. Потом узнала, что, может быть, неправильно писала. Но узнала поздно.
Она встала, кивнула.
— Буду работать.
Коваль позвонил на шестой день. Я был в охранном агентстве. Сидел на смене, смотрел на экраны видеонаблюдения пустого склада. Телефон в кармане, на беззвучном.
— Материалы изучил, — сказал Коваль без предисловий. — Тихомиров, это серьезно. Игорь хорошо работал. Дальше. Готовим постановление. Нужно недели на оформление.
— Неделя много.
— Больше нельзя, меньше нельзя. Пауза. Знаете, что Саблин делает?
— Что?
— Послезавтра у него пресс-конференция в областном правительстве. По итогам года, антикоррупционная работа.
Коваль произнес это ровно, но в голосе звучало что-то иное.
— Будет рассказывать, как они борются с коррупцией. Журналисты, телевидение.
Я молчал секунду.
— Он знает о нас?
— Скорее всего нет. Или знает, что вы что-то ищете, но не знает, что мы уже включились, иначе не проводил бы.
— Значит, послезавтра.
— Что послезавтра?
— Послезавтра и надо.
Я думал быстро.
— Петр Алексеевич. Если я передам полный комплект материалов публично, на самой этой пресс-конференции, это создаст давление, о котором нельзя будет снять. Я думал, что если телевидение снимет, журналисты напишут, если одновременно вы начнете официальные действия, ему некуда деться.
Долгое молчание.
— Это рискованно.
— Для кого?
— Для вас. Если он успеет реагировать раньше, вас могут задержать. Или хуже.
— Я знаю.
— Вы вышли восемь дней назад. Если что-то пойдет не так...
— Я знаю, — повторил я. — Петр Алексеевич. Его люди угрожали семидесятичетырехлетнему нотариусу, обыскали его дом. Они не останавливаются. Пауза. Если ждать неделю, что-нибудь исчезнет, или кто-нибудь...
Коваль молчал долго.
— Хорошо, — сказал наконец. — Нам не нужно подтверждения от вас. Вы понимаете, что берете на себя весь риск? Если ваши материалы окажутся недостаточными, это ваша проблема, не моя.
— Понимаю.
— И еще. Я не могу гарантировать, что наши люди успеют послезавтра. Это зависит от согласования. Могу только обещать. Буду стараться.
— Этого достаточно.
— Последний вопрос. — Голос Коваля изменился, стал тише. — Вы уверены, что хотите это делать именно так? Не официально, постепенно. А вот так.
— Уверен, — сказал я.
— Почему?
— Потому что Игорь пошел официально. По-тихому, по-правильному. И его убили.
Молчание.
— Понял, — сказал Коваль. — Послезавтра.
Послезавтра был вторник. Я позвонил Яблочкиной.
— Послезавтра, пресс-конференция Саблина, вы сможете быть там? Аккредитацию надо получить. Успеете?
— Попробую. Пауза. Что вы собираетесь делать?
— Передать материалы. Публично.
— Вы?
— Да.
Долгое молчание.
— Вас могут задержать прямо там.
— Знаю.
— Федор Сергеевич, — Яблочкина говорила медленно. — Это один раз. Если не получится, второго шанса может не быть.
— Знаю, — сказал я в третий раз.
Она помолчала.
— Хорошо. Я буду там с диктофоном. Все запишу.
— Спасибо.
— Не за что. Пауза. Вы не боитесь?
Я думал секунду.
— Боюсь, — сказал честно. — Но куда деваться?
Следующий день я провел с Митяевым. Перебирал документы, расставлял по порядку, нумеровал. Сделал три копии. Одну для Коваля, одну для Яблочкиной, одну в конверт с адресом дочери Власова. На всякий случай. Митяев сидел рядом, помогал, подавал листы, проверял нумерацию.
— Федор, — сказал он в какой-то момент. — Ты ел сегодня?
— Нет, наверное.
— Я сделаю суп.
— Не надо.
— Надо.
Митяев встал.
— Завтра сложный день. Поешь нормально.
Я не спорил. Продолжал раскладывать документы. Слушал, как Митяев возится с кастрюлей на кухне. Как течет вода. Обычные звуки. Обычный вечер. Я думал про Саблина. Что тот завтра будет стоять перед журналистами. Уверенный, аккуратный. С докладом об антикоррупционной работе. Будет говорить про честность, про систему, про закон. И не будет знать, что в зале человек с папкой. Или будет знать. Это тоже вариант. Если Саблин знает, охрана может не пустить. Или задержать до начала. Я обдумал это спокойно. Если задержат, Яблочкина уже там. У нее материалы. Коваль в Москве. С теми же материалами. Полной тишины не получится в любом случае. Это не гарантия ничего. Но что-то.
Митяев принес суп, сел напротив.
— Ты не спишь ночами, — сказал он. Не вопрос. Констатация.
— Сплю.
— Плохо спишь. Я слышу.
Я молчал.
— Про Игоря думаешь?
— Про Игоря. И не только. Про жену. Она умерла в 97-м.
Я говорил ровно.
— Не выдержала. Три года. И умерла. Врачи говорили: сердце. Пауза. Может, и сердце. Только что вызвало.
— Понятно.
Митяев не отвечал. Ел суп молча. Это было правильно. Слова тут были лишними.
— Серега. — Я поднял взгляд. — Если завтра что-то пойдет не так. Ты знаешь, что делать?
— Знаю. Коваль. Яблочкина. Власов.
— И дочь Власова. У нее копия.
— Я все помню.
— Хорошо.
Мы доели суп. Митяев убрал тарелки. Я сложил документы в три конверта, запечатал, подписал. В 10 вечера я лег спать. Удивительно. Уснул быстро. Без снов.
Вторник выдался серым и холодным. Облачное небо, ветер с реки. Еще не весенний. Февральский. С зубами. Я оделся аккуратно. Старый костюм Митяева, чуть широкий в плечах, но нормальный. Папка под мышкой. Коваль позвонил в восемь.
— Постановление подписано, наши люди вылетели. Будут в городе к 12. Пресс-конференция в 11.
— Успеют? — спросил я.
— Не знаю. Делай свое.
— Я буду делать свое.
Хорошо. Яблочкина написала сообщение: «Аккредитована, буду в зале». Митяев проводил меня до двери.
— Не лезь на удар, — сказал. — Если что-то не так, уходи.
— Посмотрим.
— Федор, — Митяев взял меня за руку на секунду. Пожал. — Игорь был бы рад.
— Может.
Я вышел на улицу. Областное правительство. Большое здание в центре города. Со львами. Я пришел за 20 минут. Охрана на входе. Двое в форме.
— По какому вопросу?
— Пресс-конференция зампрокурора.
— Аккредитация?
— Нет.
Я смотрел на охранника ровно.
— Я бывший следователь, хочу задать вопрос об официальном уголовном деле.
— Без аккредитации нельзя.
— Я понимаю.
Я достал паспорт.
— Вот документы. Я прошу. Передайте организаторам, что Тихомиров Федор Сергеевич хочет попасть на пресс-конференцию. Пусть решат.
Охранник не взял паспорт. Ушел с ним куда-то на три минуты. Я стоял у входа и ждал. За спиной город, февраль, редкие прохожие. Папка в руках. Тяжелее, чем должна быть, но это только кажется. Охранник вернулся. Вернул паспорт.
— Проходите. Зал на втором этаже.
Я кивнул и вошел.
В зале было человек тридцать. Журналисты, телевизионщики с камерами, несколько чиновников в углу. Яблочкина стояла у стены с диктофоном. Увидела меня, кивнула. Спокойно, как договорились. Саблин вышел в 11 ровно. Я смотрел на него. 12 лет прошло с того дня в зале суда. Саблин постарел, добавились морщины, осанка чуть хуже, чем была. Но тот же: аккуратный, уверенный, с той же непроницаемостью на лице. Он прошел к трибуне, несмотря на шум. Занял место. Начал говорить. По бумажке. Заранее написанный текст. Про антикоррупционную работу, про раскрытые дела, про цифры. Я стоял у стены и слушал. Я не торопился. Дождался минут через пятнадцать, когда объявили вопросы. Первая рука поднялась у телевизионщика, стандартный вопрос. Потом еще несколько. Обычная журналистика. Я поднял руку. Ведущий, молодой чиновник в очках, указал на меня.
— Пожалуйста.
Я вышел вперед. Немного, только чтобы быть видным всем. Держал папку перед собой.
— Аркадий Михайлович, — сказал я. Голос спокойный, без повышения. — Меня зовут Тихомиров Федор Сергеевич. Я бывший следователь. Восемь лет назад вы участвовали в уголовном деле по моему обвинению как прокурор. Я вышел из колонии десять дней назад.
Зал стал тихим. Не сразу, постепенно, как бывает, когда что-то непонятное начинает происходить. Саблин поднял взгляд. Увидел меня. Что-то в его лице изменилось. Очень мало. Почти незаметно. Это тот, кто умеет смотреть в лицо. Я увидел.
— Это вопрос? — спросил Саблин. Голос ровный.
— Да, вопрос такой.
Я открыл папку.
— В этой папке материалы о хищениях из областного бюджета на сумму 800 миллионов рублей. Схема через фиктивные строительные компании. Одна из компаний, «Эскамонлит», зарегистрирована на вашу жену, Саблину Ларису Николаевну. Эти документы изучают сейчас в Федеральном Следственном комитете. Пауза. Мой сын, следователь Игорь Тихомиров, три года назад нашел эти материалы. В ноябре 2000 года он погиб. Официально — несчастный случай.
Зал был совсем тихим. Телевизионная камера повернулась.
— Это мой вопрос, Аркадий Михайлович. Что вы ответите?
Саблин смотрел на меня. Молчал несколько секунд. Долгих.
— Эти обвинения ложь. Я требую, чтобы этот человек был выведен из зала.
— Хорошо, — сказал я. — Я выйду. Но сначала...
Я повернулся к залу, к журналистам, к камерам.
— Эти материалы я передаю в руки прессы. Оригиналы уже в Федеральном Следствии. Здесь копии для тех, кто захочет проверить самостоятельно.
Я положил часть документов на ближайший стол, рядом с журналистами. Один лист, второй, третий. Ведущий встал.
— Охрана, пожалуйста!
Но журналисты уже потянулись к бумагам. Яблочкина подошла, взяла лист, смотрела на него. Телекамера ближе. Вторая камера развернулась. Охрана, двое, подошла ко мне.
— Прошу следовать с нами.
— Иду.
Я убрал папку под мышку, сделал шаг. Остановился, обернулся на Саблина.
— Аркадий Михайлович, Игорь был хорошим следователем. Он работал по чести. Пауза. Я тоже умею работать по чести.
Охрана взяла меня за локти. Не грубо, но твердо. Вывела из зала. В коридоре я позволил им держать себя. Смысла сопротивляться не было. Сел на стул у стены, ждал.
Через 20 минут в коридор вошел человек в штатском с удостоверением. Предъявил.
— Следственный комитет. Федеральный. Тихомиров Федор Сергеевич?
— Он.
— Мы ведем ваше дело. Постановление подписано сегодня утром.
Человек смотрел на меня.
— Мы хотели бы взять ваши показания.
— Конечно, — сказал я.
Саблина задержали в тот же день около двух часов дня. Прямо в здании правительства. Два следователя федерального уровня. Постановления на руках. Журналисты снимали у выхода, несколько человек успели собраться. Я в это время давал показания в соседнем здании. О Саблине я не думал в тот момент. Думал о документах. Расставлял в памяти, что сказал, что должен сказать, что можно доказать. Профессиональная работа. Та самая, которую умел делать всегда. Следователь, молодой, аккуратный, записывал. В три часа зашел Коваль. Постоял у двери. Кивнул. Я кивнул в ответ. Продолжил давать показания.
Апрель пришел неожиданно теплым. Я шел на работу в 8 утра. Прокуратура — не та, что была раньше. С должностью и полномочиями. Юридический отдел в строительной компании. Меня взяли через два месяца после задержания Саблина, когда все немного улеглось. Работа скучная, бумаги, договоры, но работа. Апрельское солнце светило в спину. Я шел и думал о том, что было. Не о том, что случилось на пресс-конференции. Это я переосмыслил уже несколько раз. Думал о другом. О том, что бывает после. Саблин сидел под стражей. Дело шло. Медленно, как всегда бывает с большими делами. Но шло. Нашлись другие свидетели. Трое из папки Игоря оказались живы и готовы говорить. Власов вернулся домой, дал официальные показания. Яблочкина опубликовала три материала. В городской газете, их перепечатали федеральные. Приговор когда-то будет. Может, через год, может, через два. Это так работает.
Я шел и думал. Достаточно ли это? Для Игоря. Для жены. Для восьми лет. Ответа не было. Может, его и не должно быть. Митяев встретил меня вечером. Принес самогона. Немного, сказал. Надо отметить. Я не пил особо, но немного. Сидели на кухне. Окно открыто. Апрельский воздух. Запах прошлогодней листвы с улицы.
— Коваль звонил, — сказал Митяев.
— Что говорит?
— Говорит: хорошо. Дело движется. Саблину напарников нашли, двоих. Пауза. Еще. Говорит: есть вопрос. Не хочешь ли вернуться в следствие? Не здесь, не в области. В Москве. Если хочешь.
Я молчал. Это предложение. Вроде того, Коваль уточнял. Говорит неофициально пока, но возможно.
— Мне 51.
— Ну и что ты работаешь?
Я думал. Москва. Снова следствие. Снова дела, документы, показания. Снова то, что умел.
— Скажи, подумаю, — сказал наконец. — Скажу.
Мы еще посидели молча. За окном кто-то прошел, посветил фонариком. Кошка Митяева. Он взял кошку месяц назад. Рыжую. Пришла. Потерлась о ногу. Я наклонился. Почесал кошку за ухом. Кошка замурчала.
— Серега. — Я не поднимал взгляд. — Папка Игоря. Я отдал копии в следствие. Но сам я держу оригинал.
— Знаю, у тебя.
— Нет.
Я выпрямился.
— В ячейке в банке. Пауза. На случай, если что-то случится. Там написано: если со мной что-нибудь, ячейку открыть и передать Ковалю. Я написал записку.
Митяев смотрел на меня.
— Все думаешь, может что-то случится?
— Думаю, Тихомиров. Саблин под стражей. Его люди частью задержаны, частью разбежались.
— Знаю, но жизнь такая, что лучше на всякий случай.
Митяев помолчал.
— Ладно, правильно.
Яблочкина позвонила на следующей неделе.
— Федор Сергеевич, у меня еще один вопрос для материала.
— Спрашивайте.
— Вы планировали, что будете делать, если бы Коваль не успел? Если бы людей из Москвы не было к тому дню?
Я думал секунду.
— Все равно передал бы материалы публично. Сказал я на той же пресс-конференции. Но тогда Саблин мог бы просто закрыть это без поддержки Москвы. Мог, но не сразу. Уже были бы камеры, журналисты. Уже был бы у вас материал. Пауза. Может, это не сразу бы дало результаты, но Игорь работал тихо. Результат известен. Еще пауза. Я не хотел снова тихо.
Яблочкина молчала немного.
— Понятно, — сказала. — Зина, дополна.
Я помолчал.
— Вы тогда написали в 94-м, что я виновен. Я понимаю, вы писали то, что давали.
— Да, — голос у нее стал тише.
— Я не держу на вас зла, просто хотел сказать. Это не ваша вина, система такая была.
Долгое молчание.
— Спасибо, — сказала она. — Это важно для меня.
— Хорошо.
— Как вы сейчас?
— Нормально, — сказал я.
Я съездил на кладбище. К Игорю, к жене. Два памятника рядом, как и должно быть. Постоял. Не плакал. Я вообще редко плакал. Просто постоял. Тихо, ни для кого. Просто потому, что нужно было сказать. На обратном пути купил хлеб в булочной. Старой, еще советской. Такие кое-где оставались. Пахло там так, как пахло всегда. Тесто, духовка. Немного горячо от корки. Я взял буханку. Вышел. Солнце светило мне в лицо. Первый, настоящий май. На скамейке у булочной сидел старик. Похожий на Власова. Такой же сутулый, в ватнике. Смотрел на голубей. Я прошел мимо. Папка с делом Игоря лежала в банковской ячейке. На следующей неделе начинались слушания по делу Саблина. Жизнь шла, как всегда. Вперед. Без оглядки. Это, наверное, и правильно.
На работу я пришел в понедельник, как обычно, в 8 утра. Поздоровался с охранником, поднялся на второй этаж. Сел, включил компьютер. На столе лежали три договора, которые надо было проверить. Обычная работа. Ничего особенного. Я открыл первый договор. Начал читать внимательно. Строку за строкой. Как всегда. За окном май. Солнце. Папка с делом Игоря ждала в банковской ячейке. Там ей и место. Пока не понадобится снова. Может, понадобится. Может, нет. Но она есть. Это, наверное, и есть главное.