Я перешагнула порог, и Тамара закрыла за мной дверь. Не сказала ничего. Прошла на кухню первая, я за ней. Свет на кухне горел только над плитой, тёплая жёлтая лампа в матовом плафоне. Над столом темно, лампы погашены. Тамара включила чайник, машинально, как включают, когда не знают, что делать руками.
— Том. Сядь. Сядь напротив.
Она обернулась. Постояла секунду. Села. Кофту на ней я раньше не видела: серая, с растянутым воротом, домашняя. Под кофтой было видно ключицу, торчащую больше, чем месяц назад. Я раньше не замечала. А теперь смотрела и не могла перестать.
— Свет, что случилось? Я думала, ты после поминок ляжешь. У тебя глаза серые.
— У меня глаза всегда серые.
— Я сейчас чая поставлю.
— Не надо чая. Сядь.
Тамара села обратно. Опустила руки на стол. У неё на коленях лежал тот самый белый кружевной платок. Она положила его аккуратно, как кладут вязание, чтобы не помялось. Я смотрела на платок. Думала: «Двадцать пять лет.» Думать словами было пусто. Просто крутилось число.
— Том, ты ничего не хочешь мне сказать?
Она подняла глаза. И я увидела: она поняла, о чём я спрашиваю. Сразу. Без уточнений. Не спросила: «По какому поводу?» Не спросила: «А что?» Просто посмотрела на меня. Как пациент смотрит на врача, который входит в палату с результатом анализа.
— Свет, — сказала она. Голос сел. — Я не могу сейчас.
— Что не можешь.
— Говорить. Не могу. Сегодня. Не сегодня.
— А когда.
Она закрыла лицо ладонями. Не плакала. Просто закрыла. И сказала через ладони:
— Дай мне сорок дней. На сорок дней приходи. Я тебе всё расскажу. Что захочешь. Только не сейчас.
Я молчала. Думала, чего я хочу больше: сегодня или хорошо. Решила, что лучше хорошо. Сегодняшний разговор мы с ней потом не вспомним: я бы кричала, она бы плакала, мы бы вышли из него двумя женщинами, у которых ничего общего. А мне нужно было услышать слова. Какие именно слова, я ещё не знала. Но услышать.
— Хорошо, Том. Приду на сорок.
Она опустила ладони. Лицо мокрое, хотя я не видела, чтоб она плакала.
— Свет. Скажи одно. Лёша.
Она моргнула. Посмотрела вбок, на чайник, который щёлкнул и выключился.
— Ты знаешь.
— Я знаю. Кивни.
Она кивнула. Едва. Один раз.
Я встала. Сумку не открывала, фото не доставала, ничего ей не показывала. Сказала:
— До сорока дней меня не зови. И я тебя не позову.
— Хорошо, Свет.
— Лёше не говори, что я была.
— Не скажу.
Я вышла. На лестнице у меня немного дрожали ноги, но не так, как когда я шла сюда. По-другому. Тогда от напряжения. Сейчас от того, что внутри ничего не лопнуло.
Девять дней
На девять дней привезли свекровь. Из дома престарелых её отвозит и привозит двоюродный племянник: у него на этом, по сути, заработок. Свекрови восемьдесят восемь. Маленькая, в платке, ноги в шерстяных носках поверх колгот. Сидит ровно, как её учили в учительском институте в шестидесятых.
Я налила ей чая. Сладкого, как она любит.
— Спасибо, Светик.
— Мам, вы как сейчас?
— Я как обычно. Сын у меня умер. Что я могу сказать. Жила бы я подольше я, а не он.
Мы помолчали. Она пила маленькими глотками. Потом поставила чашку. Стала смотреть куда-то мимо меня. Я знала эту её манеру: она часто уходила в это «куда-то мимо». Иногда возвращалась, иногда нет. Я не торопила.
— Боря и Тома, — сказала она вдруг. — Я говорила. Тогда. Никому не сказала. И ему сказала: разбирайся сам. У тебя жена и дочь.
Я сидела ровно. Чашка в руке. Тёплая, не горячая. Я не пошевелилась.
— Мам, — сказала я мягко. — Что вы говорили?
Она повернула ко мне лицо. Посмотрела внимательно. И в глазах у неё в эту секунду было всё: она знала, кто перед ней, она знала, что сказала, и она знала, что не должна была. Потом этот свет ушёл. Глаза стали мутные, обычные.
— Какая ты, Светик. Не помню. Старая я.
— Старая, мама.
— Поедем уже. Племянник внизу ждёт.
— Конечно, мама.
Я отвезла её до подъезда, передала племяннику. Он спросил, как я. Я сказала: жива. Он сказал: держитесь. Я кивнула. Они уехали.
Я не побежала к Тамаре. Не позвонила ей. Я обещала: до сорока. У меня в жизни одно качество, которое мать ценила, и оно же не давало мне жить лёгкой жизнью. Я держу слово, даже когда оно мне самой невыгодно.
К сороковому дню
Сорок дней наступили в субботу. Утром я испекла пирог с яблоками. Простой, без украшений: тесто, яблоки, корица, сахар. Тот пирог, который я пекла маме на день рождения, который пекла дочке в школу, который пекла Тамаре, когда у неё что-то случалось. Пирог был мой жест. Я подумала: «Если я приду без пирога, мне нечем будет занять руки.»
Дошла за двадцать минут. Тамара открыла сразу, как будто стояла за дверью.
— Свет, заходи. Жду тебя.
В прихожей пахло корицей: она сама что-то пекла. У неё на щеке было пятно муки. Я смотрела на это пятно, и почему-то именно от него у меня сжалось горло. Я думала: «У неё пятно муки на щеке, она у себя на кухне, всё как раньше.»
— Том, я с пирогом.
— И я. Я с пирогом тоже. Ну вот, две вдовы с пирогами.
Я посмотрела на неё. Она не отвела взгляд.
— Я не вдова, Свет. Прости. Я знаю, что не имею права. Просто вырвалось.
— Ничего.
Сели на кухне. Кухня у неё всегда была меньше моей. Старый стол, две табуретки, окно с пыльным тюлем. На подоконнике стояла герань в трёх горшках разного размера. Под потолком висела лампа с матерчатым абажуром в цветочек, бабушкина, я знаю.
— Свет, чая, я налью. Сегодня выпьем.
— Налей.
Она поставила чайник. Достала две чашки, белые с тонкой синей каёмкой. Поставила варенье из крыжовника. Я смотрела, как она двигается, и видела, что движется она быстрее, чем месяц назад, и тяжелее. Так двигаются люди, у которых каждое движение посчитано.
Поставила чашки, села. Огляделась. Тут на лицо у неё легло выражение, которое я раньше не видела: смутное, как будто что-то забыла.
— Ой. Хлеба нет. Свет, я мигом. Магазин во дворе, через подъезд. Пять минут.
— Том, не надо.
— Надо. Я хочу. Подожди, пожалуйста.
Она встала, надела поверх кофты пальто, взяла кошелёк. Ушла. Дверь закрылась за ней мягко.
Я осталась одна. Сидела на табуретке. Чашка передо мной, чай ещё не налит, варенье открыто, ложка серебряная, с заусенцами от старости.
Я встала и пошла. Не по плану. По инстинкту. В её спальню. Дверь была приоткрыта на ширину ладони. Спальню её я видела за двадцать лет от силы пять раз: она не любила гостей туда пускать. Кровать с покрывалом в ромашку, шкаф с зеркалом, трюмо у окна.
На трюмо стояла шкатулка. Деревянная, лакированная, размером с книжку. Крышка была приоткрыта на сантиметр. Я подошла. И увидела, что внутри лежит. Кольцо. Обручальное мужское, золотое, простое.
Я подняла его двумя пальцами. Лёгкое, как любое мужское кольцо. Внутри ободка была гравировка. Тонкая чёрточка по центру и две маленькие точки по бокам. Борис сам так попросил выгравировать, давно, не для красоты, а чтобы на ощупь отличать своё от чужого: у нас на заводе у них с напарником были одинаковые. Я знала эту гравировку наизусть. Я столько лет смотрела на это кольцо у Бориса на руке.
Борис говорил, что потерял его в командировке. В 2008-м. Когда чинил какое-то перекрытие.
Я положила кольцо обратно в шкатулку. Крышку закрыла не до конца, как было. Вышла из спальни. Прошла на кухню. Села на табуретку. Чашка передо мной пустая. Чайник на плите ещё шумел, едва.
В кухню вошла Тамара. С батоном в руке. Увидела меня. Не сказала ничего. Прошла, положила хлеб на стол. Сняла пальто, повесила на спинку другой табуретки. Села напротив.
Посмотрела на меня. Я видела, как у неё в голове сошлись две вещи. «Шкатулка», подумала она. «Открыта». Я по её лицу читала, как раньше читала её настроение.
— Свет.
— Том.
— Прости. Я не знала, как с тобой об этом говорить. Я… я вообще не собиралась.
— А когда собиралась? Когда умрёшь?
Она посмотрела в окно. Долго. Потом обратно на меня.
— Свет. Я больна. Мне жить полгода. Если хочешь, расскажу. Один раз. Дальше — ты сама.
Я молчала. Чайник за спиной у неё булькнул, выключился. И мы сидели молча. Две женщины, которые двадцать пять лет говорили обо всём, кроме того, о чём сейчас будет один-единственный разговор.
────────────────────────
Продолжение следует. Третья часть выйдет 7 июля в 19:00. Что Тамара рассказала про двадцать лет и кто вошёл в комнату на середине рассказа, в третьей главе.
Чтобы исповедь Тамары пришла к вам сразу, подпишитесь и оставайтесь со мной.
← Предыдущая часть · Третья часть → откроется в день выхода.
Жду вас на разговоре.