Тамара рыдала громче меня. Я сначала не поняла, почему. К концу первого дня поняла.
На отпевании у неё в руке был белый кружевной платок. Двадцать пять лет назад я подарила его ей на собственной свадьбе. Сказала тогда:
— Том, чтоб у тебя был платок на моей свадьбе.
Она засмеялась и махнула рукой:
— Ты что, Свет, я и так не плачу. Я даже на похоронах бабки не плакала, ты помнишь.
— Помню. Но всё равно возьми.
— А куда я его дену, Свет? У меня свадьбы своей не было и не будет.
— Ну и пусть лежит в коробочке. Тебе на память от меня.
И она тогда взяла. Положила в сумочку, не разворачивая. А вечером того же дня, когда мы остались втроём с Борисом, в кухне у меня, сказала:
— Я тебе, Света, скажу. Платок твой выкину. Не люблю кружево, у меня от него руки потеют.
Мы посмеялись. Борис тоже посмеялся, налил Тамаре ещё. А платок она не выкинула. Двадцать пять лет хранила. Сегодня им закрывала рот.
Гроб стоял на возвышении. Борис лежал в светлой рубашке, в той самой, в которой ходил на день рождения соседки в апреле. Лицо у него было незнакомое, не его. Это всегда так: похоронный грим прячет морщины, и человек становится моложе и тише сразу. А я смотрела на его руки. Руки остались его: большие, с короткими ногтями, со старым шрамом на левой ладони. Он порезался на даче в 2014-м, когда чинил ступеньку. Шрам был на месте.
Тамара стояла справа от меня. Сначала держалась, как все: молча, иногда подносила платок к лицу. Потом, к середине службы, у неё начало трясти плечи. Сначала по чуть-чуть, потом сильнее. Я слышала её дыхание, глубокое, рваное, как у астматика. Поглядела вбок. И увидела Лёшу, её сына, у дальней двери. Восемнадцатилетний парень в чёрной рубашке, не по росту. Смотрел в пол.
Когда понесли гроб, Тамара меня обогнала. Сама. Подошла раньше, чем подошла родня Бориса. Положила платок на гроб. Не на цветы, не на ленту, прямо на руки. И долго не отпускала. Я подумала: «Том, ты что.» Подумала, но не сказала. Уже не сказала.
Поминки
В кафе, куда пошли поминать, она сидела у окна. Не ела. Просто держала ладонь на груди, там, где тянет, когда сорвало голос от плача. Я подсела к ней, поставила перед ней блюдце с кутьёй. Она помотала головой.
— Не лезет, Свет. Прости.
— Воды хоть налей.
— Уже наливала. Не лезет.
— Том. Ты второй день не ешь. Я же вижу.
Она подняла на меня глаза. Глаза у неё были не подругины. Чужие. Как у пассажира в метро, который случайно поймал твой взгляд и сразу отвёл.
— Ты не за меня переживай, Свет, — сказала она. — Ты за себя. Тебе тяжелее.
— А почему мне тяжелее?
— Ты с ним тридцать два года жила. А я что. Я подруга, постою у гроба и поеду домой.
— Ну и постоишь. Никуда я тебя не гоню.
Она не ответила. Поправила платок на коленях. И я заметила: пальцы у неё дрожат не так, как дрожат от слёз. По-другому, как у моей матери в последние недели. У моей матери был рак. Я мысленно остановила эту мысль, отодвинула. Не сейчас. На поминках про чужую болезнь не думают.
Лёша на поминки не зашёл. Стоял на улице, у крыльца. Я видела через окно его профиль: высокий, плечистый, тёмно-русые волосы по тонкой шее. Курил, и восемнадцать лет, а курит уже как взрослый, не дёргается. Я подумала: «Никогда не видела, чтоб он курил.» И ещё подумала: «А я вообще много про него знаю?»
Тамара никогда о нём подробно не рассказывала. Только общо: «Лёша поступает», «Лёша сдал», «Лёша приехал с тренировки». А я не вникала. Двадцать с лишним лет ходишь к подруге в гости, а её сын для тебя «Тамарин Лёша» и больше ничего.
Поминки кончились быстро. Тамара ушла одной из первых. Подошла, обняла, шепнула в плечо:
— Свет, я зайду на днях. Может быть, на девять. А может, на сорок.
— Том, ты приходи когда хочешь.
— Я хочу. Но мне сейчас тяжело.
— Я знаю. Иди.
И ушла. Лёша ждал её у выхода. Они пошли в одну сторону, я в другую.
Звонок дочери
Дочь позвонила, когда я уже шла домой. Голос у Даши был ровный, как и всегда. Она в кредитном учреждении работает, привыкла говорить ровно даже с тем, кому отказывает.
— Мам, ты как.
— Жива.
— Дойдёшь?
— Дойду, до дома десять минут.
— Я завтра приеду, ладно? Я просто сегодня не могу, у меня встреча, потом отчёт.
— Ладно.
— Ты на меня не обижайся.
— Даш, я и не думала. Приедешь когда сможешь.
— Мам, ты там одна не сиди. Позвони Тамаре.
И я остановилась посреди тротуара. Дура. Остановилась потому, что моя дочь, которая последние пять лет старается со мной говорить редко и по делу, сказала: «Позвони Тамаре». А я отчётливо услышала, что это правильный совет. У меня нет другой подруги, к которой можно прийти после похорон мужа.
— Хорошо, доча. Может, и позвоню.
— Целую.
— Я тебя тоже.
Она положила трубку. Я постояла ещё. И пошла домой. А Тамаре звонить не стала: подумала, ей тоже сейчас тяжело, не буду грузить.
Комната Бориса
Дома было пусто. Не от того, что одной: я и при муже часто бывала одна, у него работа была от семи до семи. Пусто от того, что не было звука. Борис никогда не сидел тихо: то стучал ключами по тарелке, то откашливался, то включал телевизор фоном. А теперь ничего. Холодильник тарахтел. За окном пацаны во дворе кидали мяч.
Я сняла туфли, сняла платье, повесила обратно в шкаф. И пошла в его комнату.
Это была его комната: шкаф с книгами, стол, ноутбук, тумбочка, шуруповёрт. Он там переодевался, паял что-то на коленях, читал по выходным. Я почти не заходила. У нас была негласная договорённость: его пространство его, моё моё. После тридцати двух лет вместе пространство экономишь. Не делишь, а оставляешь.
Я открыла шкаф. Книги стояли вперемешку: технические сборники, томик Чехова, два словаря, что-то в твёрдых обложках без имён. На второй полке торчала закладка, белая, шёлковая, выглядывала из «Старика и моря». Книжку он любил, в юности перечитал три раза, я знала.
И вспомнила, как мы как-то сидели на даче в августе, и он сказал:
— Свет, у меня в книге одна вещь лежит. Если что, не выбрасывай.
— Какая вещь?
— Бумажка. Память.
— От кого?
— Так. От жизни. Чтоб не забыл.
Я тогда не спросила. Подумала: «Какие-нибудь стихи, как у всех мужиков были стихи в восемнадцать.» Не спросила потому, что у нас были вещи, в которые не лезли. У него своё, у меня своё.
Я сняла книгу с полки. Закладка вылезла, и за ней фотография. Сначала не поняла, что это фотография: думала, открытка. Подняла, перевернула.
На фото была Тамара. Молодая, лет тридцати четырёх. Сидит на больничной кровати, голова обмотана белой косынкой, под мышкой свёрток. Запеленатый младенец. Лицо младенца не видно, закрыто уголком одеяла. Тамара смотрит в камеру и улыбается так, как улыбаются впервые на руки. Я знаю эту улыбку: у меня самой такая была на фотографии, где я держу новорождённую Дашу. Тогда тоже снимал Борис.
Я перевернула фото. На обороте его рукой, чёрной ручкой:
«Боря, в твою честь. 14.03.2008.»
Я перечитала три раза. Слова были одни и те же. Точка в конце стояла одна. Опустилась на пол, прямо где стояла. Книга упала рядом.
Цифры сошлись
В голове цифры сошлись не сразу. Я сидела, держала фото в двух руках, смотрела на оборот. Думала медленно: 14 марта 2008-го, сегодня 14 июня 2026-го. Считала пальцами, как в первом классе.
Лёше восемнадцать.
В 2008 году у меня самой Даша заканчивала школу, в десятом училась. А Борис весной 2008-го был в командировке на севере, на две недели. И я помню эту командировку, потому что у Даши тогда заболел зуб, я искала врача, а его не было. Я помню всё, потому что у меня привычка помнить.
Я открыла телефон. Старая переписка с Борисом за март 2008 у меня была: я никогда ничего не стирала. Нашла. «Доехал, всё нормально. Холодно. Целую.» «Скоро домой.» «Задержусь на два дня, мужики дают добор работы.» Даты: с 12 по 18 марта.
14 марта. День, когда родился Лёша.
Я положила телефон на пол, положила фото рядом. Тамара на больничной кровати смотрит в камеру. Снимок сделан Борисом. Подпись: «Боря, в твою честь.»
Я не плакала. Не было слёз. Был такой холодный, тихий звук в ушах, как будто за стеной телевизор работает на минимальной громкости. Я слышала собственное дыхание. Считала вдохи. Один. Два. Три.
И стала вспоминать. Не специально, само пошло. Как два потока, рядом друг с другом. В одном то, что я считала своей жизнью: тридцать два года с Борисом, дочь, дача, годовщины, ремонты. В другом то, что теперь складывалось в картинку.
Тамарина дача в посёлке, куплена в 2010-м. Тамара тогда говорила:
— Накопила, наконец-то. Кубышка моя пятилетняя.
— Том, ты что, правда сама? Без кредита?
— Сама. У мамы взяла на старт, остальное по чуть-чуть.
Я не спрашивала дальше. Не моё дело. Думала: «Молодец Том, продавщица, а накопила. Сильная.»
Подарки Тамаре «по случаю». Кофеварка в 2012-м, Борис сам выбирал. Сказал тогда:
— Свет, я Томке кофеварку взял, ничего? Жаловалась, у неё старая тарахтит.
— Бери. Том всё-таки, двадцать лет знаемся.
Я тогда удивилась один раз: с каких это пор Борис разбирается в кофеварках? Удивилась и забыла.
А ещё праздники, на которых мы были втроём: мы с Борисом и Тамара. Без её мужа, которого у неё и не было. Без её сына, которого она всегда «оставляла у бабушки». Я думала: «Том одна, ей одиноко.» И не думала: «Том не одна, у неё Борис.»
Боже мой, я была слепая.
Дорога к ней
Я встала с пола. Ноги дрожали. Подняла фото, аккуратно, как будто оно могло сломаться. Положила в карман пиджака, который только что сняла: поэтому пиджак был ближе всего.
И пошла на кухню. Включила чайник, чайник зашумел, и в этом звуке мне стало легче. Я налила воды в чашку, не дождавшись закипания. Выпила. Вода была чуть тёплая, и это было хорошо: горячую я бы сейчас не почувствовала.
Решение пришло без долгого думания. Я взяла куртку (в июне по вечерам ещё прохладно), надела вторые туфли. В сумку положила телефон, ключи, паспорт. Паспорт зачем, тогда не подумала. Подумала позже: я готовилась к разговору, после которого, возможно, придётся куда-то ехать.
До Тамары три остановки на автобусе, но я пошла пешком. Хотелось двигаться, хотелось, чтобы тело было занято.
По дороге фото жгло в кармане. Не в смысле «жгло сердце», а в буквальном: я чувствовала прямоугольник через карман, через подкладку, через ткань пиджака. И ловила глазами своё отражение в витринах. В отражении была я: женщина за пятьдесят, в куртке, с прямой спиной. Лицо у меня было моё, не сломанное, не зарёванное. Просто моё лицо.
Я думала, что разговор будет какой-то такой: я приду, покажу фото, скажу:
— Том, это что?
Она заплачет. Я заплачу. Дальше не знаю. Но это не получилось.
Я дошла до её подъезда за двадцать минут. Стояла у домофона минуту. Подняла руку, набрала её квартиру: знала наизусть.
Динамик щёлкнул. Голос её, хрипловатый:
— Кто?
— Свет.
Тишина в три секунды. Потом:
— Заходи.
Замок открылся. Я поднялась пешком на четвёртый этаж: лифт у них всегда не работал. На площадке стояла она. В халате, простоволосая, без помады. Лицо опухшее от слёз ещё с похорон. Удивлённое.
— Свет, ты что? Случилось?
— Случилось, Том.
— У тебя?
— У нас.
И она помолчала. Потом посмотрела за моё плечо, в окно лестничной клетки. Так смотрят, когда не знают, что сказать в ответ на то, чего ждали давно.
— Заходи, — сказала. — Я чайник поставлю.
— Не надо чайник.
— Свет, что ты, без чая?
— Без чая, Том.
Я перешагнула порог. Дверь за моей спиной закрылась.
────────────────────────
Продолжение следует. Вторая часть выйдет 5 июля в 19:00. Что Светлана увидела на трюмо у Тамары и какое слово Тамара сказала, когда вернулась из магазина с хлебом, во второй главе.
Подпишитесь, чтобы вторая часть не потерялась в ленте. Выйдет в воскресенье, 5 июля, в семь вечера.
Вторая часть → откроется, как только выйдет.
До встречи во второй части.