Высокий, статного телосложения, баскетбольного роста, капитан первого ранга с повязкой «Рцы» на рукаве — синей, с белой полосой, подтверждающей статус дежурного по училищу — даже не удивился, обнаружив пропажу якоря. Заступая на почётную вахту в эту весёлую ночь, он загодя приготовился к строгому выговору от начальника училища, несмотря на высокое доверие и тот пикантный факт, что дежурить цельному начальнику кафедры было как бы и не по статусу. Ночь перед выпуском — испытание не для слабонервных капразов. Но Красников не из таких. Спал он привычно крепко, с философией бывалого моряка: «Чему быть — того не миновать». Утро встретило его приподнятым настроением: главное — человеческих жертв нет, а якорь — дело наживное. Сегодня праздник, и уйма гостей ожидается.
Виктор Владимирович Красников — хоть и начальник кафедры, сам слыл знатным шутником. Ходила по училищу байка, как он изысканно подшутил над уважаемым стариком, дважды каперангом Гейро. Абрам Борисович имел обыкновение: придя в кабинет, снимать свои легендарные ботинки — те самые, в которых он давным-давно, затаив дыхание, ходил на приём к самому Иосифу Виссарионовичу Сталину в ожидании расстрельного приговора. Затем облачался в тапочки и невозмутимо шёл учить курсантов минному делу наилучшим образом. Начальник кафедры долго терпел такого рода эпатаж живой легенды и в итоге не придумал ничего более изящного, чем прибить исторические ботинки к палубе кабинета корабельными гвоздями.
Абрам Борисович вернулся с лекции, засунул ножки в носочках в легендарные ботиночки — и застыл, не в силах сдвинуться с места.
А Красников тут как тут, с фирменной ехидцей в голосе:
— Что, Абраша, совсем старый стал, уже и ноги оторвать не в силах?
История умалчивает о финале той сцены. Врут, наверное, сказочники — на то она и легенда…
Итак, торжественный день. Праздничное построение личного состава. Выпуск офицеров — кульминация, ради которой пять лет сводило скулы на строевой и мозолило руки на тренажёрах. Пятаки стоят в курсантском строю, один за другим получают заветные погоны с золотым просветом и кортики — символ офицерской чести. Красные дипломы достались избранным, золотые медали — и вовсе единицам. Разбежались по ротам — переодеваться в новенькую, с иголочки, лейтенантскую форму.
Далее всё пошло как обычно, из года в год:
— К торжественному маршу! На одного линейного дистанции!..
И пошли…
— Счёт! И-и-и-и, раз! — скомандовав сами себе, одновременно поворачивают головы на трибуну с гостями. В одном строю, в котором никогда уже не доведётся им стоять вместе, плечом к плечу маршировали безупречно красивые, чёрные в золоте, такие манкие для девушек лейтенанты Военно-Морского Флота. Дух захватывало даже у видавших виды адмиралов.
Отсутствовал лишь главный герой прошедшей ночи — Паша Рыжий. Да и понятно: про него забыли. Праздник, хлопоты, гости… Даже в комендатуре про него не вспомнили — столько нарушителей по городу задержано, камеры забиты под завязку. В Ленинграде из всех военных училищ выпуски начались. Сезон, и этим всё сказано.
Сколько времени просидел на гауптвахте Паша Рыжий, история умалчивает: то ли двое суток, то ли больше. За этот срок его ночное геройство усилиями штабных умельцев переквалифицировали в злостное нарушение воинской дисциплины.
Паша в камере размышлял о Лермонтове: «Эх, тяжела судьба русского поэта… Погиб в двадцать шесть лет не своей смертью, зато сколько успел! Интересно, что мне отмеряно». Вспомнились знакомые ещё со школьной скамьи строки из «Пленного рыцаря»:
Молча сижу под окошком темницы;
Синее небо отсюда мне видно:
В небе играют все вольные птицы;
Глядя на них, мне и больно, и стыдно.
А стыдиться было за что и перед кем. Нет, не перед Михаилом Юричем за тельняшку и якорь — тот бы простил буйство младое, сам ведь из сумасбродных был, не чета иным тепличным офицерам. Больно и стыдно было перед родителями, которые в этот самый момент, счастливые и потерянные, стояли на плацу с цветами, высматривая среди одинаково бравых выпускников единственное и неповторимое лицо сыночка с гордо вздёрнутым подбородком. А отпрыск их вовсе не в строю — сидит в камере арестантом. Ой, как стыдно…
Когда праздничные хлопоты наконец закончились и для командования, и для комендатуры, Пашу доставили в опустевшее училище. Грустное зрелище: плац затих, гости разъехались, и только ветер гонял по асфальту обронённую кем-то ленточку. Пропустил он такое торжество…
Выдали ему с казённым пренебрежением, в обстановке далеко не торжественной, кортик и погоны. Начальник училища, Герой Андреевич, пожелал лично побеседовать с провинившимся — взгреть со всей адмиральской заботой, по самые помидоры мозг прочистить под занавес.
Подробности того разговора останутся тайной на века по понятным причинам. Паша отказался сдавать соучастников. Более того — смотрел в глаза начальнику с глуповатой и оттого особенно бесящей честностью — признался, что в одиночестве тащил якорь весом в тонну и саморучно тельник Юричу напяливал… два раза. Такое глупое упорство и непокорность на крутом курсантском замесе очень возбудили начальника. Полномочия давали ему право поставить жирный крест на всей дальнейшей перспективе вновь вылупившегося дерзкого офицера.
Легенда, вразрез дотошным и скучным знатокам-кадровикам, утверждает: начальник училища собственноручно вписал в учётную карточку предупреждение о неполном служебном соответствии — то самое пресловутое НСС.
Нонсенс, но факт. Аттестация написана, но распределение на флот и в воинскую часть не поменять, предписание оформлено. Дальнейшая служба вчерашнего курсанта вверена тепер его будущему командиру. Начальник училища мог лишь объявить НСС, что и сделал с нескрываемым, каким-то усталым удовольствием…
Прибывает лейтенант Рыжий на Северный флот и топает на флотилию — распределяться. Далее выход флагманских специалистов: те, заранее пролистав личные дела, направляют молодёжь по дивизиям и кораблям. Как так получилось — одному Богу известно, но Паша попал на новенький корпус подводной лодки. Возможно, смотрели поверхностно: аттестат с отличными оценками — здесь придраться не к чему, да первые два абзаца характеристики до слов «морально устойчив». И вперёд — к командиру подводной лодки. Теперь лейтенант — это его личный геморрой.
Радости Паши не было границ. Лейтенанты-штурманята из тех, что толклись в штабе флотилии и уже получили назначения, стояли и откровенно завидовали. Кого распределили по «большому кругу» – через учебный центр, на строящийся корпус, а кого и вовсе на надводные корабли ОВРа — охраны водного района. Мало кому повезло сразу попасть в боевой плавающий экипаж. Паше подфартило по полной программе. Похоже было на искупление выпускных грехов какой-то высшей, флотской справедливостью.
Паша, радостный, с нескрываемой улыбкой на конопатом лице, прибыл в часть и представился командиру:
— Товарищ капитан первого ранга! Представляюсь по случаю назначения на должность инженера электро-навигационной группы!
Командир посмотрел сквозь лейтенанта, как в пустоту — тот пока для флота даже не эмбрион, а так, вредная бацилла. Но уже через месяц, когда этот весёлый лейтенант лихо сдал зачёты по самостоятельному управлению, получив допуск к дежурству по кораблю, командир невольно заинтересовался: каким образом ему перепал такой чудесный офицерик, этакий радостный и не по годам хваткий служака. На глаза попалась служебная карточка — но какой смысл её разглядывать? Девственная должна быть: служить только начал, он — его первый командир. Посмотрел для проформы и глазам своим не поверил, прочитав: «Неполное служебное соответствие».
Вот тут командир немало удивился:
— Первый раз такое вижу, чтобы офицер прибыл на флот уже с НСС. Ну ты и фрукт! И на «самоуправство» уже допуск получил?
— Так точно, товарищ командир! — с прежней, ничем не истребимой бодростью ответил Паша.
— Ну что ж, теперь ты полноценный член экипажа. Что натворил? Докладывай как на духу!
— Якорь тащил.
— Какой, к хренам, якорь?
— Адмиралтейский.
— Тааак... Зачем и куда тащил?
— В ночь перед выпуском. Традиция, товарищ командир.
— Ещё скажи, что тельник на Юрича напяливал? — командир неожиданно оживился, и в его глазах мелькнуло что-то мальчишеское. Видать, такие чудачества в своё время были и ему не чужды.
— Так точно, и тельник.
— Понятно… Наверное, в гордом одиночестве взял на грудь вес под тонну? — суровый и вечно холодный командир, чьё сердце, казалось, обросло полярным льдом, слегка оттаял.
Паша продолжал, как бравый солдат Швейк, отвечать с беспричинной радостью, не чувствуя подвоха:
— Так точно! В полном одиночестве.
Командир выдохнул и вдруг по-ребячески, неожиданно для самого себя улыбнулся:
— Ничего в этом мире не меняется. Хорошо, что традиции сохраняются. Иди служи за двоих, если хочешь старлея вовремя получить.
Паша служил за троих. Старшего лейтенанта получил без задержки, дослужился в свой срок до капитана первого ранга и стал командиром атомного ракетоносца — одним из тех, на ком держится подводный флот Отечества. А воспоминания о первом в жизни НСС так и остались в памяти весёлым, чуть горьковатым приключением. Но боль в глазах родителей, так и не нашедших его в парадном строю, он до сих пор представлял воочию — и эта память держала на флоте крепче любого якоря.