Глава 26
На следующий день снова позвонили.
Голос из чёрного телефона шёл ровно, без нажима. Игорь держал аппарат на ладони, на громкой, и не перебивал.
Олег сидел напротив, в темноте, и смотрел на телефон. Аппарат был дешёвый, экран в трещине, такие берут на неделю и выбрасывают. Голос в нём был чужой этому аппарату. Спокойный, выученный, без говора.
Игорь молчал.
— Вы сейчас думаете, как меня вычислить, — сказал голос. — Не тратьте на это людей. Я звоню не для того, чтобы вы меня нашли. Я звоню, чтобы вы кое-что поняли. Рудная.
Одно слово. Игорь не двинулся, но Олег видел, как у него сжались пальцы на краю стола.
— Пятнадцать лет назад вы провели одно собрание, — продолжал голос. — Протокол того собрания у меня. Настоящий и тот, который вы тогда подложили вместо него. Оба. Экспертиза по подписям уже в суде, вы её видели. Это присказка. Сказка в сейфе. Если она ляжет на стол не туда, куда я скажу, вас не станет. Не в смысле, в каком вы подумали. В смысле, что от вас останется фамилия в приговоре.
— Чего ты хочешь, — сказал Игорь.
— Тишины, — сказал голос. — Вы отзываете возражения по обеспечению. Вы не лезете в фирму, которая подала иск, и убираете от неё свою дочь, она там роет, я вижу. Вы отпускаете порт, спокойно, по суду, без боя. И вы снимаете своего сторожа с моих следов. Я знаю, что вы его держите. Прораба. Толкового. Вот его в первую очередь.
Олег не повернул головы. Игорь не посмотрел на него.
— И последнее, — сказал голос. — Та женщина, которую вы на прошлой неделе перепрятали. Свидетельница ваша. Зря возили, зря тратили людей. Её адрес знают четверо, включая меня. Из этих четверых один слушает уже не вас. Так что свидетель у вас не вечный, Игорь Сергеевич. Это я тоже говорю к слову, чтобы вы понимали, в какой вы ситуации.
— А взамен, — сказал Игорь.
— Взамен Рудная остаётся там, где лежала пятнадцать лет, — сказал голос. — И ваша дочь остаётся той, кто она есть. Девочкой, которая потеряла жениха и думает, что хуже уже не будет. Пусть и дальше так думает. Это в ваших руках.
В трубке стало тихо. Где-то у говорившего работал телевизор, далеко, за стеной, едва слышно. Потом и его не стало, будто прикрыли дверь.
— Я подумал, ты деловой человек, — сказал Игорь. — А ты пугаешь дочерью по телефону из съёмной квартиры.
— Я не пугаю. — Голос не дрогнул. — Я объясняю расклад. Пугают те, у кого мало карт. У меня их много. Подумайте до понедельника, Игорь Сергеевич. Время сейчас работает на меня. Каждый день простоя порта это ваши деньги, не мои. И каждый день, что ваша дочь ходит по адресам, это её дни, не мои.
— Нет, — сказал Игорь.
В трубке помолчали.
— Что нет, — спросил голос.
— Нет до понедельника. Нет вообще. — Игорь говорил тихо и ровно, как говорят, когда уже всё решили. — Я порт пятнадцать лет строил. Я Рудную пятнадцать лет держу. Я с этим живу и умру с этим, если придётся. А дочь мою тронешь, я найду тебя без суда. И тогда от тебя останется не фамилия в приговоре. От тебя не останется ничего.
Голос выслушал это до конца. Не перебил.
— Жаль, — сказал он наконец. — Я надеялся, мы взрослые люди. Хорошо. Будем по-другому.
Экран погас. Гудков не было, голос просто ушёл, как будто его выключили рубильником.
Игорь положил аппарат на стол, экраном вниз. Свет в кабинете так и не зажёг. За окном горел город, и в этом размытом свете лицо Игоря было серым.
— Слышал, — сказал он.
— Слышал, — ответил Олег.
— Что скажешь.
Олег думал. Он думал не о Веденине, Веденина он уже видел насквозь: бумага вперёд, лица нет, угроза вместо драки. Он думал о другом.
— Скажу, что он знает слишком много, — сказал Олег. — Про порт, про Зотова, про Катю. Кто-то ему это носит до сих пор. Зотова мы убрали, а утечка осталась.
— Значит, ещё один. — Игорь потёр лицо ладонью. — Сколько их у меня.
— Может, и нет ещё одного, — сказал Олег. — Может, он слушает. Телефоны, машины, кабинет. С такими деньгами это покупается. Я проверю.
Игорь кивнул и долго молчал. Потом сказал то, ради чего и завёл этот разговор в темноте.
— Он про неё сказал три раза, — проговорил Игорь. — Про порт один. Про Рудную один. Про Катю три. Он понял, где у меня слабое место.
— Понял, — сказал Олег.
— Я хочу, чтобы её здесь не было. — Игорь поднял на него глаза. — У меня сестра в Москве. Я завтра посажу её на самолёт. Не насовсем. Пока это не уляжется. Полгода, год. Сколько надо.
Олег молчал.
— Ты не согласен, — сказал Игорь.
— Я думаю, она не поедет, — сказал Олег.
— Поедет. Я отец.
— Поедет, если запереть в багажник. — Олег сказал это без улыбки. — А по-другому нет. Вы её три месяца берегли, Игорь Сергеевич. Она это терпела, пока не поняла, что её берегут вслепую. Теперь не стерпит.
Игорь встал. Подошёл к окну, как утром, и так же не обернулся.
— Это моя дочь, — сказал он. — Не твоя забота, поедет она или нет. Твоя забота, чтобы доехала.
Олег поднялся.
— Моя забота, чтобы с ней ничего не случилось, — сказал он. — Я её отвезу хоть в Москву, хоть куда. Но я вам говорю заранее. Если вы её отправите силой и не скажете, от чего бережёте, она вернётся через неделю и будет копать сама, без меня рядом. И тогда я её не прикрою.
Игорь не ответил. За стеклом по бухте полз буксир, тащил баржу, огни на нём качались.
— Иди, — сказал Игорь. — Завтра в десять она будет здесь. Я с ней поговорю.
Олег вышел.
Назавтра в десять он стоял в приёмной и слышал, как они говорят за дверью.
Дверь была тяжёлая, дубовая, слов сквозь неё не разобрать. Шёл ровный голос Игоря и резкий, короткий Кати. Потом голос Игоря поднялся, один раз, и снова стал спокойным. Стало тихо. И тогда Катя сказала что-то коротко, и дверь открылась.
Катя вышла первой. В том же тёмном пальто, с той же папкой под мышкой, перетянутой резинкой. Лицо у неё было собранное, и только на скулах горел румянец.
Она прошла мимо Олега к лифту, не глядя. Нажала кнопку. Лифт не шёл.
— Москва, — сказала она, глядя на створки. — Тётя Валя. Она меня в последний раз видела, когда мне было десять. Зато там тихо. Там меня не достанут.
Олег молчал.
— Вы знали, — сказала Катя. Повернулась. — Он сказал, это вы повезёте.
— Знал, — сказал Олег.
— И вы согласились.
— Я согласился вас отвезти, если поедете, — сказал Олег. — Я ему вчера сказал, что вы не поедете. Он не послушал.
Лифт пришёл. Двери открылись. Катя на них посмотрела и не вошла.
— Я вам кое-что скажу, — проговорила она. — Только один раз, потому что вы единственный, кто меня тут слушает. Я не боюсь, что меня достанут. Я боюсь не этого. Я три года прожила рядом с человеком, который мне врал в глаза. Каждый день. Про себя, про деньги, про всё. Я ничего не видела. Я думала, я умная, а я ничего не видела. — Она сглотнула. — А теперь оказывается, и отец врёт. Не так, по-другому, молчанием. И вы. И когда мне говорят «уезжай, так надо», я слышу одно: посиди в углу, дура, взрослые разберутся. Я в этом углу всю жизнь просидела. Хватит.
Двери лифта закрылись сами. Катя их не держала.
— Что такое Рудная, — сказала она. — Скажите вы. Раз он не говорит.
— Я не знаю, Катя, — сказал Олег. И это была правда, хоть и не вся. Догадку он знал. Правды не знал.
— Не знаете или не скажете.
— Не знаю наверняка. А на догадке я вам имя отца марать не буду.
Она посмотрела на него долго.
— Имя, — повторила она тихо. — Значит, там имя. Не сделка. Человек.
Олег понял, что сказал лишнее. У Кати это всегда так: она цеплялась за слово, которое ты не хотел сказать, и держала.
— Сегодня к Свирину, — сказала она, уже другим тоном, деловым. — Дмитрий договорился, я клиентка, регистрирую фирму на сестру. В двенадцать. Это в силе?
— В силе, — сказал Олег. — Если вы не на самолёте.
— Я не на самолёте. — Катя надела резинку на папку. — Отцу скажете сами. Или не говорите, мне всё равно.
Она вызвала лифт заново и на этот раз вошла.
В двенадцать Олег стоял в крузаке на Светланской, в полусотне метров от вывески «Право и аудит». Окна конторы выходили на трамвайные пути. Каждые пять минут проходил трамвай, дребезжал, закрывал собой и окна, и Катину спину на входе, и снова открывал.
Катя зашла в без двух минут двенадцать. Телефон у неё лежал в кармане пальто, открытый, на вызове, и Олег держал свой у уха. Слышно было плохо: шаги, дверь, чей-то «здравствуйте, проходите». Потом голоса сели, стали тише, Катю провели вглубь.
Олег слушал и смотрел на улицу.
Дождя в этот день не было. Небо стояло низкое, белёсое, без просветов, и от этого свет был ровный, без теней, какой бывает перед снегом. Светланская жила своим: машины, люди с пакетами, мужик у табачного ларька считал мелочь на ладони.
В трубке шёл ровный мужской голос. Не разобрать слов, но Олег слышал тон. Тихий, вежливый, без интереса. Свирин. Тот самый, что ведёт половину однодневок в городе и ни разу не попал в розыск. Катя что-то спрашивала, голос отвечал коротко.
Так прошло двадцать минут. Потом сорок.
На сорок пятой минуте к конторе подъехала машина. Тёмная, чистая, дорогая. Встала у входа во втором ряду, не глуша мотор. Из неё никто не вышел. Олег посмотрел на номер. Номер был. Передний номер был на месте, и это его не успокоило, а насторожило: машина, которая ему была знакома, переднего номера не имела. А у этой был. Значит, другая. Значит, их у Веденина не одна.
Он записал номер в телефон левой рукой, не отрывая взгляда от входа.
Катя вышла в пять минут второго. Спокойно, не оглядываясь, прошла к крузаку, села.
— Поехали, — сказала она. — Не отсюда. За угол хотя бы.
Олег тронул машину. Тёмная за их спиной не двинулась.
— Ну, — сказал он, когда свернули.
— Холодный человек, — сказала Катя. Она смотрела в окно, и руки у неё лежали на папке ровно, но Олег видел, что она прокручивает в голове только что случившееся, кадр за кадром. — Вежливый, аккуратный. Кабинет как операционная. Ни одной личной вещи. Зарегистрировал мне фирму за двадцать минут, бумаги все знает наизусть, ни разу не заглянул в закон. Такой не ошибается.
— Что-нибудь видела.
— Видела. — Катя помолчала. — У него на столе папка лежала. Сбоку, он её не убрал, думал, я в бумаги смотрю, а я по сторонам. На корешке номер. Я этот номер знаю. Это номер арбитражного дела по нашему порту. Того самого иска.
Олег вёл и слушал.
— То есть он не просто регистратор, — сказала Катя. — Он по нашему делу работает прямо сейчас. Держит его на столе. Свирин и есть рука Веденина, как вы думали. Я теперь это видела сама.
— Видела, — сказал Олег. — И он видел тебя.
— Видел. — Катя повернулась к нему. — И что. Я клиентка с фирмой на сестру. Я к нему пришла как все. Пусть смотрит.
— Высадите меня у дома, — сказала она. — Мне надо документы изучить. По-настоящему, не на бегу.
— Какие документы?
— По иску, — сказала Катя. — Я подняла фирму, что подала, я знаю про их схему и офшор. А сам иск я толком не читала. О чём он. Что они прикладывают, чтобы доказать, что протокол пятнадцать лет назад поддельный. Шепелёв мне копию даст, он отцу больше не указ, а мне даст. Я хочу видеть, на чём всё стоит.
Олег вёз её и думал, что вот это уже не остановить. Можно посадить её в самолёт силой. Можно запереть. Но нельзя вынуть из головы то, что она уже решила.
Он высадил её у подъезда. Катя вышла, наклонилась к открытой двери.
— Спасибо, что не врёте, — сказала она. — Хоть и молчите.
— Не за что, — сказал Олег.
— И ещё. — Она задержалась. — Если я там что-то найду, я вам позвоню. Не отцу. Вам. Потому что отец опять скажет «не лезь». А вы хотя бы слушаете.
Она хлопнула дверью и пошла к подъезду.
К Игорю Олег поднялся в четвёртом часу.
Игорь сидел за столом при свете, и перед ним лежали те же чертежи порта, который он теперь не мог ни продать, ни заложить. Чёрного телефона на столе не было. Убрал.
— Свирин ваш работает по иску прямо сейчас, — сказал Олег. — Катя видела у него на столе папку с номером арбитражного дела. Он не сбоку стоит, он внутри. Дмитрий с Громовым собирают информацию по нему и по базе за городом. Без шума.
— Хорошо, — сказал Игорь. Посмотрел мимо Олега, на дверь. — Где она. Я думал, ты её сразу в аэропорт.
— Она не летит, Игорь Сергеевич.
Игорь положил карандаш вдоль края чертежа, ровно.
— Я тебя просил.
— Вы просили отвезти, если поедет. Она не едет. Я вам это вчера сказал.
— Ты должен был её уговорить. — Голос не поднялся, но в нём прибавилось железа. — Тебя она слушает. Меня нет, тебя да. Вот и надо было.
— Я умею с ней говорить, потому что не вру и не запираю, — сказал Олег. — Как начну уговаривать сесть в угол, перестанет слушать и меня. И тогда рядом с ней не будет никого. Сейчас есть я. Это надёжнее самолёта.
Игорь молчал долго. Потом потёр переносицу.
— Она опять спросила про Рудную, — проговорил он. Не Олегу, скорее себе.
— Спросила.
— И ты не сказал.
— Не сказал. Это ваше дело.
Игорь кивнул. В этом кивке было то, чего Олег у него раньше не видел. Не приказ и не злость. Так устаёт человек, который пятнадцать лет держал одну дверь запертой и услышал, как с той стороны в неё постучали.
— Тогда будь рядом, — сказал Игорь. — Раз не летит. Глаз не своди.
— Это я и так делаю, — сказал Олег и вышел.
Вечером он стоял в машине через дом от Катиного подъезда, заглушив мотор. Набрал Дмитрия, продиктовал номер тёмной машины со Светланской. Дмитрий записал, сказал, что пробьёт к ночи. Про Свирина и про базу за городом Громову он уже передал, тот завёл по ним дело без шума.
— Веденин звонил Игорю, — сказал Олег. — На громкой. Голос ровный, выученный. Угрожал Рудной и Катей. Знает про Зотова, про порт, про то, что Катя роет. Слишком много знает.
— Слушает, — сказал Дмитрий просто. — Я тебе говорил. Проверю кабинет Игоря и обе машины. И твою заодно.
— Давай, — сказал Олег.
Он сидел в машине до темноты. Думал. Картина складывалась иначе, чем неделю назад. Веденин в городе, окопался у воды за шлагбаумом. Свирин его рука, мёртвый номер его связь. Над всем этим, Олег уже понимал, стоит кто-то ещё, потому что у регистратора с однодневками не бывает таких денег, чтобы слушать кабинет застройщика и ставить темные машины.
Он думал про Катю, которая сейчас сидела дома над иском и читала то, чего ей лучше было не читать.
Телефон зазвонил в десятом часу.
Катя. Олег нажал.
— Я нашла, — сказала она. Голос был ровный, и по этой ровности Олег понял, что она уже всё решила и звонит не спросить, а сказать.
— Что нашла.
— Иск построен на протоколе собрания от две тысячи десятого года, — сказала Катя. — Они доказывают, что подпись на нём подделана. Прикладывают экспертизу. И прикладывают сам протокол. Полностью. Со всеми, кто там был. Олег, на Рудной пятнадцать лет назад было два собственника. Отец. И второй.
Олег молчал. Он уже знал, что она сейчас скажет, и не мог её остановить, и не хотел, чтобы она это говорила, и слушал.
— Второго звали Виктор Гречко, — сказала Катя. — После того собрания у него осталась доля, которую размыли в ноль. Через год он разорился. Я нашла одну заметку, старую, в газете тех лет. Про банкротство. И всё, дальше про него ничего. Как будто человек был, а потом не стало его. Кто это, Олег. Кто такой Виктор Гречко, что отец при одном слове «Рудная» уходит из комнаты.
Олег смотрел в лобовое стекло, на тёмный двор, на горящее окно её квартиры на пятом этаже.
Он знал, кто такой Виктор Гречко. Гречко был партнёр, которого Игорь разорил пятнадцать лет назад поддельным протоколом. Гречко был человек, которого потом не стало. У Гречко остался сын, мальчик десяти лет, которого жена увезла из города.
И этого сына Дмитрий вторую неделю искал по стёртым следам в прошлом Андрея.
— Олег, — сказала Катя в трубке. — Вы опять молчите.
— Не лезь сегодня дальше, — сказал он. — Завтра. Я приеду утром.
— Поздно, — сказала Катя. — Я уже залезла. Завтра я еду в архив. Узнаю про Гречко всё. Кто он был, что с ним стало и, главное, остался ли после него кто-нибудь. Потому что если у такого человека был сын, то мне очень интересно, где этот сын сейчас.
Она положила трубку.
Олег сидел в тёмной машине и держал у уха умолкший телефон.
Следующая глава: