Три месяца я не поднимала голоса. Слава потом скажет соседям, что вдова всё принимала спокойно, по-хорошему. Ну да, спокойно. Только конверт в серванте он не видел.
Я вообще человек тихий. Всю жизнь шила дома, принимала заказы, шторы, платья, иногда школьную форму. Муж называл меня «женщина с иголкой»: за машинкой в углу, с нитками в зубах. За одиннадцать лет я привыкла, что в квартире на Медведково у меня есть каждый угол, каждый ящик, каждая полка. Я знаю свой дом наизусть.
Глеб умер в марте. Инфаркт, в больнице, без меня, я успела только к концу. Восемь месяцев прошло. Кажется, давно, а кажется, вчера. Я оформила всё как положено: полгода у нотариуса, свидетельство на руках. Слава на оформление приходил, подписывал. Вёл себя прилично. Я тогда ещё думала: и слава богу, и человек нормальный.
Ошиблась, конечно.
В ноябре, в пятницу, позвонили в дверь. Слава стоял на площадке с Алёной, жена у него такая, худая, в дорогом пальто, телефон всё время в руке. За ними, хозяйственная сумка, складная, зелёная.
— Мы ненадолго, — сказал Слава. — Хотели забрать кое-что на память о папе. Не беспокойся.
Алёна добавила:
— Папины вещи нам дороги. Понимаешь? Не хочется, чтобы они так пылились у чужих людей. Мы же не чужие всё-таки.
Она улыбнулась. Хорошая улыбка, отработанная.
Я отступила. Они прошли в прихожую. Запахло Алёниными духами, что-то сладкое, тяжёлое. В квартире сразу стало тесно, хотя нас было только трое.
Слава двинулся в сторону гостиной. Алёна, сразу к полке. Там у меня стоит шкатулка: медная, на крышке гравировка «О.В.», это Мария Фёдоровна, свекровь, подарила мне ещё при жизни, семь лет назад, на день рождения.
— Это мамина? — спросила Алёна, и руку уже тянула.
— Нет, — ответила я. — Это мне подарено. Лично. Оформлено.
Алёна опустила руку. Слава смотрел на книжные полки.
Они пробыли минут двадцать. Ушли с пустой сумкой. Но я видела, как пасынок окидывал взглядом сервиз за стеклом, иконы в углу. Считал, что ли.
На следующий день после их прихода я отошла к соседке Дусе за нитками. Вернулась через час.
Ящик в комоде стоял не так.
Я всегда задвигаю до упора, это у меня с детства, мама учила. Он был приоткрыт на два пальца. Внутри, стопка старых открыток. Кто-то туда лазил.
Точнее, кто-то был здесь, пока меня не было. Значит, ключ. Значит, Глеб когда-то давал Славе ключ. Или Слава сам сделал копию, бог его знает когда.
Я сфотографировала ящик. На всякий случай.
Пока стояла у комода, вспомнила Марию Фёдоровну.
Это она дала мне шкатулку. Семь лет назад, ещё при Глебе. Позвонила мне сама, не ему. Попросила приехать в воскресенье, одну. «Ему пока не говори».
Жила она в Перово. Однушка в пятиэтажке, половик в ёлочку на кухне, сервант со стёклами. На стёклах у краёв серела пыль, которую не стирают, потому что привыкли. На столе ждал чай в стаканах с подстаканниками.
— Садись, Оля.
Мы пили чай. Она спросила про здоровье, про работу. Я отвечала. Потом встала и принесла из спальни шкатулку.
— Это тебе.
— Мне? — Я не сразу поняла.
— Тебе. — Она поставила её передо мной на клеёнку. — Глеб хороший. Но мужчина. Вещи умеют теряться. А эта кровная, маминой матери была, потом мне, теперь тебе.
Я открыла крышку. Внутри малиновый бархат, вытертый посередине. Старые серьги, брошка, кольцо без камня.
— А Слава? — спросила я.
Она взяла подстаканник. Переставила чуть в сторону, ни зачем.
— Слава сын Глеба. Это своё. — Посмотрела на меня. — А это твоё. Понимаешь разницу?
Понимала.
В тот же день мы поехали к нотариусу. Мария Фёдоровна заплатила сама. Я держала в руках горячий стакан с чаем в пути в метро и думала: зачем она это делает. Теперь понимаю, что она знала что-то про Славу, чего не говорила.
Умерла она через полтора года. Тихо, во сне. На похоронах Слава стоял у гроба справа, я слева. Мы не разговаривали. Разговаривать было не о чём.
Когда я вернулась домой от гроба, сняла пальто и долго сидела у серванта. Дарственная лежала в папке. Я её перечитала, зачем, не знаю. Просто достала и перечитала.
Потом убрала обратно.
В тот день я поняла, что Мария Фёдоровна видела дальше нас обоих.
Потом достала папку с документами. Начала перебирать.
Дарственная от Марии Фёдоровны, оформлена у нотариуса, на моё имя. Шкатулка моя, юридически чисто.
Немецкий сервиз, я купила его до знакомства с Глебом, в девяносто восьмом, в комиссионном на Преображенской. Чек, конечно, не сохранился. Но есть старая фотография: та квартира, где я жила одна, и сервиз стоит на полке. Ничего, придётся объяснять.
Письмо Глеба, он написал его года три назад, сам, от руки. Просил, если что, иконы оставить там, где они висят. Семейные иконы, Мария Фёдоровна привезла из деревни. Передала нам.
Я сложила всё в конверт. Убрала под стопку тканей в серванте.
Потом ещё раз сфотографировала ящик комода. Теперь уже в закрытом виде, для сравнения. Пусть будет.
Глеб всегда говорил: «Оля, ты думаешь вперёд». Думаю. Поздно начала, но думаю.
Слава позвонил через три недели. Сказал, что хотят забрать отцовские книги. «Там профессиональные, технические — они нам нужны. Книги же не твои были».
Я ответила:
— Приходите в субботу. Дуся будет.
— Какая ещё Дуся?
— Соседка. Зайдёт занести кое-что.
Он помолчал. Потом сказал «ладно».
В субботу с утра Дуся пришла, я позвонила ей заранее, объяснила. Дуся женщина понятливая, лишнего не говорит. Сели пить чай. Стало светлее, хотя ноябрь за окном был серый, мокрый, листья в Яузе уже давно утонули.
Слава и Алёна явились в половину двенадцатого. Зашли, поздоровались с Дусей. Алёна посмотрела на неё с недоумением, зачем здесь посторонние.
Я позвала всех к столу.
— Садитесь.
Слава начал было про книги, но я уже доставала конверт.
— Минуту.
Положила бумаги на стол. По одной.
— Это дарственная от вашей бабушки. Нотариальная, зарегистрированная. Шкатулка — моя. Она никогда в наследство Глеба не входила.
Слава взял лист. Прочёл. Отложил.
— Это фотография сервиза. Он куплен до нашего с Глебом знакомства. На мои деньги.
— Ну там же давно всё, — начала Алёна.
— Это письмо от Глеба. Его рукой. Про иконы. Он хотел, чтобы они остались здесь.
Дуся за столом отодвинула чашку.
Слава смотрел в стол.
— Это же совместно нажитое, — начала Алёна. — Вы прожили вместе одиннадцать лет, ну и что. А он с сыном — всю жизнь.
— Сервиз куплен до знакомства.
— Ну вот именно это я и говорю. Надо разбираться. Папа бы так не хотел, чтобы нас ни с чем оставили.
— Вас никто не оставлял. Вы получили свою долю у нотариуса.
— Это не то, — сказала Алёна. — Ты же понимаешь, это не то.
Я не ответила.
Потом взяла телефон и положила его рядом с бумагами.
— И ещё одна вещь. Вот фотография. Сделана на следующий день после вашего первого визита, ноябрь, четвёртое число. Вот ящик в комоде. Видите — приоткрыт. А вот второй снимок, сделанный мной раньше. Закрыт. Я всегда закрываю до упора. Такая привычка. Что вы взяли из этого ящика?
Молчание. Только Дуся тихо поставила чашку на блюдце.
Слава встал. Алёна тоже. Она что-то сказала про «это вообще некрасиво» и «мы так не договаривались». Они ушли. Дверь закрылась, не хлопнула, просто щёлкнула.
Дуся спросила:
— Возьмут замок?
— Не знаю. Поменяю сегодня.
— Правильно.
Мы посидели ещё немного. Дуся налила себе ещё чаю, не спрашивая, просто встала и налила. Это хорошо, это значит, свой человек.
— Расскажи мне, — сказала она, — про бумаги. Я же не знала, что там.
Я рассказала. Про шкатулку, про нотариуса в Перово, про то, как Мария Фёдоровна сидела напротив меня и переставляла подстаканник.
— А Глеб знал? — спросила Дуся.
— Потом узнал. Я ему сказала через месяц. Он только плечами пожал. Говорит: «мама всегда умела делать правильно».
— А Слава?
— Нет. И я ему не говорила. Зачем.
Дуся покивала. Взяла чашку, подержала двумя руками, пальцы у неё мёрзнут зимой, она всегда так делает.
— Они ещё придут?
— Возможно. С юристом.
— Ну и пусть приходят.
— Пусть.
Я думала, что мне будет нехорошо после. Трясло бы или к горлу подкатило. Нет. Просто тихо. Ноябрь за окном, серое небо, подоконник мокрый.
Мария Фёдоровна говорила: «Оля, молчаливые люди выигрывают чаще. Слово надо беречь».
Я три месяца берегла. Потратила разом.
Я прибрала бумаги. Сложила в конверт, конверт убрала обратно под ткани.
Прошла в комнату. Задвинула ящик комода до упора. Щёлкнул.
Потом вспомнила.
В ящике всегда лежала маленькая иконка, Пётр и Павел, серебряный оклад. Не из тех, что в углу на стене, — эту Мария Фёдоровна когда-то отдала мне отдельно, в руки, чтобы держала при себе. Тогда, в ноябре, на следующий день после их первого визита, я проверила ящик и ничего не хватилась. Не посмотрела внимательно.
Иконы больше нет.