В какой-то момент может показаться, что Люба действует, подобно своей сестре, «прибирая к рукам» будущее медицинское светило («Про этого длинного и тощего студента… даже самые злые языки говаривали, что он гений», он переписывается с «известнейшим профессором», который даже находит возможность в войну вызвать его к себе). Да, действительно это именно она сделала первый шаг, чтобы привлечь к себе Вагаршака: «Люба пошла провожать этого долговязого, мягко и чуть вопросительно улыбающегося человека домой. Она никогда ничего не стеснялась: не ждать же, пока он решится проводить её. Можно умереть, пока от такого дождёшься». И в первый же вечер, прежде чем услышала «Как странно, что вы меня провожаете, а не я вас, так ведь не полагается. Правда?», в прямом смысле этого слова вступает в бой за него с «приезжим» хулиганом. И потрясена, увидев, что «окровавленный Вагаршак» «наклонился над хулиганом в извечной позе врача над страждущим»: «Вызовите, пожалуйста, "скорую", — вежливо приказал Вагаршак, держа в руке запястье "пострадавшего". — Ему изрядно попало». И неожиданно «вдруг поняла, что теперь всегда будет поступать, как он скажет».
Да, она верит в одарённость Вагаршака, но как отличается её отношение к нему от поведения Веры! Она тоже становится фактической женой, не оформляя отношений, мечтая: «Я хочу штамп в паспорте и связанную жизнь». И это при том, что ей было сказано: «Я тебя люблю. Люблю. Но пожениться мы не можем… Потому что я не хочу портить твою жизнь». Родители Вагаршака репрессированы, они погибли, а он не желает открещиваться от них: «Я отвечаю за своего отца, — встав, чтобы его слышали все, громко и веско произнес Вагаршак. — Отвечаю. Произошла ошибка. Ежовщина…» Но ей это безразлично. А штамп нужен, чтобы не расставаться с любимым. Он скажет: «Если мы поженимся — нас при распределении направят работать вместе. И тогда всё то трудное, что ожидает меня, придется делить и тебе». А ей именно это и нужно!
Нет, не выгоды ищет Люба. Мы знаем, что «в пору эвакуации за ней энергично, а иногда даже грозно-наступательно ухаживали приезжающие в их город командиры — отпускники, военпреды и прочие», и, наверное, она легко могла бы найти среди них того, кто «продвинул» бы её. Но их ухаживания она использовала, лишь когда «приводила "в гости" товарищей и товарок по курсу — взбесившихся от недоедания медиков и медичек», давая тем возможность «погулять» «в оборудованном яствами номере». Автор подчеркнёт Любино «унаследованное от папы Габая какое-то особое, легкомысленное бесстрашие перед тем, что именуется "сложностями жизни"».
И с этим бесстрашием она и будет бороться за свою любовь.
Почему Люба так быстро и, я бы сказала, даже как-то весело принимает сторону Устименко? Ведь не только потому, что, как порядочный человек, видит, мягко говоря, не слишком достойное поведение своей сестрицы, а во Владимире Афанасьевиче - его увлечённость делом, которому служит.
Люба вовсе не ханжа, и, как указывает Герман, «считала, что если её сестра действительно, как она выражалась, "захвачена могучим чувством", то уж тут ничего не поправишь и не заштопаешь», - ей противно, как всё это делается и преподносится ей, противна «ложь, придуманная для того, чтобы оправдать существование Цветкова». Уже позднее это выльется в словах об Устименко: «И не понимаю, как можно его предать. По-воровски, низко, грязно, устраивать какие-то куры за его спиной, лгать ему, всегда притворяться, я не понимаю, не могу понять…»
А вот её отношение к Володе… «Как-то однажды, тихим вечером, когда Устименко заспорил на кухне со старым австрияком Гебейзеном, Люба внезапно испугалась. "Он же Вагаршак! — подумала она. — Володя — Саинян. Они оба вылеплены из одного теста. Только этот седой и раненый, а тот молодой"».
Она даже с каким-то упоением будет отмечать про себя: «Ведь именно так Вагаршак ответил ей, когда услышал попрёк в том, что он тяжёлый человек», «Так бы сказал и Вагаршак. Совершенно так же».
И «счастливо улыбалась», думая: «Банда Саинянов — русских и армянских! Куда мне от них деться?»
И совершенно неожиданно прозвучат для Веры её слова: «Знаешь что? Уезжай к своему Косте и оставь Володю в покое.
— Ты сошла с ума? А ребёнок?
— Не твоя печаль. Я управлюсь. И даже когда своих нарожаю, Наташке будет лучше, чем с такой маменькой, как ты».
И после побега сестры твёрдо пообещает Устименко: «Что касается Наташи, то вы не беспокойтесь. Я — железная баба, меня нельзя переупрямить. И мы девку вам отсудим. Не сразу, но отсудим. Я на всё пойду, хотите — даже на преступление!.. Я её уворую, возьму отпуск за свой счёт, съезжу в Москву и уворую. Как американский гангстер! Только те за выкуп, а я идейно. Чтобы неповадно было!» (снова и снова сожалею, что все события, связанные с Наташей, остались «за кадром»). И в этот день Устименко впервые обратится к ней на «ты»…
И помним мы, что она всячески будет способствовать воссоединению Устименко с Варей, постоянно сообщая той о его состоянии. И с такой готовностью откликнется не его просьбу «цветов купить, побольше и получше»: «Сделаем! — тоном опытного доставалы сказала Люба. — Все будет в порядочке, Володечка, — стараясь сделать вид, что ничего не понимает, добавила она. — Если нужно, то нужно, мы же свои люди…»
Ещё не принимая Любу как врача, Устименко, заметив, как она смотрит на Губина («внимательно, прищурившись, а в глубине её зрачков подрагивали злые, даже яростные огоньки»), «вдруг подумал, что сестра его жены решительно всё понимает и, пожалуй, союзница ему в жизни». И это полностью подтвердится
Он оценит её работу: «А она угрожала. Сладко затягивалась,.. красиво пускала дым колечками и угрожала, да так, что даже он, не из пугливых, — пугался. Угрожала и рассказывала о своих кровавых побоищах на фронте сражений за здоровье Унчанска. О своих петициях и ябедах. О своих жалобах и требованиях. О своих склоках и скандалах. И разумеется, о своих победах». И при этом бороться будет даже с ним: «А вам не кажется, дорогой родственничек, что это печальный парадокс: кочегарка больницы, я подчеркиваю — больницы! — отравляет своим дымом всё окрест. И не только больничный городок, но и жилой массив, и районные ясли, и детские садики, и…»
Не числясь сотрудником больницы («Ты что тут у меня командуешь? — окончательно перейдя на "ты", сказал Устименко. — Ты же даже тут не служишь!» — «Ещё некоторые будут на коленях передо мной стоять, — неопределённо пригрозилась Люба, — ещё поумоляют!»), она живёт её жизнью, поддерживая все нужные начинания.
И не случайно Устименко, услышав просьбу, чтобы он «пока возглавил здравоохранение, разумеется по совместительству», поставит единственное условие: «Со своей стороны прошу дать мне в помощники, не знаю там штатного расписания и всей этой бюрократии, доктора Габай. Любовь Николаевну Габай». А председатель исполкома Лосой только засмеётся: «А того, что с этим товарищем нам всем полный конец настанет. Это ж вроде Устименки, только помоложе…»
И тут же выяснится, что её хорошо знает первый секретарь обкома Золотухин: «Это такая, очень даже красивая, словно бы с картины? Которая "хвосты рубит"? Как же, как же. Была у меня, шумела здесь ужасно, прорвалась ко мне через все заслоны. В ЦК грозилась на меня написать…» Но Устименко непреклонен и, услышав предложение работать «без неё», заявляет: «Мне сейчас оперировать много приходится. А на Габай я вполне могу положиться… Она работник надёжный. А что ругается, так за дело».
И добивается своего («"Однако же ему виднее", — подытожил Золотухин, на чём вопрос и был исчерпан»). И, естественно, не ошибается.
В эпилоге романа Варя сообщит мужу: «От Саинянов тебе привет. Проехали мимо нас в Ленинград. Вагаршак будет у Баирова доклад делать. И Долецкий с ними поехал». Конечно, каждый волен по-своему рассматривать эту фразу. Но для меня она звучит как подтверждение, что всё у Любы с Вагаршаком сложилось, и она наконец-то (а может, уже и давно?) носит его фамилию, и что вместе они работают, судя по упомянутым рядом фамилиям (кстати, С.Я.Долецкого обычно называют одним из прототипов Вагаршака), в области «хирургии детского возраста», за организацию отделения которой так энергично выступали когда-то.
*************
Красивая, яркая, одарённая (потом мы узнаем ещё и о трёх романсах, которые она «славно и даже талантливо» спела) – именно такова Люба. И главное – умеющая любить и бороться за тех, кого любит («за Саиняна она всегда кусалась, и пребольно»). В самом начале их отношений, когда Люба поколотит пьяного хулигана, напавшего на Вагаршака, подоспевший милиционер скажет: «От это девушка, от это боевая подруга. За такой ни один кавалер не пропадёт». И мне эта её характеристика кажется очень точной.
***********
Уважаемые читатели! Я очень рада вашим комментариям, но ещё раз прошу не писать того, чего не знаете. К предыдущей статье о Любе я получила яростные осуждения (не одно!) «мерзкого типа» Устименко за то, что он Любу «как обычно осудил, но не защитил»: «Устименко как всегда осуждает. Вместо того, чтобы защитить. Мерзкое общество, которое сразу клеймит женщину и пальцем не трогает негодяя». Понимаю, что возмущённый комментатор книги не читал и всех обстоятельств попросту не знает, иначе бы не возмущался, что Устименко, находящийся в совсем другом конце страны, не защищает девушку (думаю, что если бы он стал свидетелем случившегося, то в стороне не остался бы).
Другой комментатор возмущается Вагаршаком - по той же причине: «Она за него боится и защищает, а он весь в белом, помочь не могу, но осуждаю за дезертирство». Но ведь и Вагаршака там не было: «Я вам писала насчёт доктора Саиняна, но вы заявили, что тут режимная полоса…» О чём конкретно писала ему Люба, не знаем. Зачем так безапелляционно высказывать «точку зрения»?
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь