Прошу прощения, но, как известно, коты гуляют сами по себе, не считаясь с установленным порядком. А потому после ряда статей об Устименко и Варе я обращаюсь к одной из любимых моих героинь трилогии – Любе Габай. Она буквально врывается на страницы последнего романа – и сразу привлекает к себе внимание и покоряет читателей.
Мне очень трудно подобрать иллюстрации к статье. В фильме 1958 года Любу, имеющую мало общего с той, что в романе, сыграла Л.П.Штыкан, на мой взгляд, тоже имеющая мало общего с героиней (именно с «романной», а не в фильме). В сериале, как я понимаю, вообще Любу, как и Саиняна, «за ненадобностью» убрали. Перебрала изображения актрис того периода – подходящих лиц практически не нашла. Может быть, немного похожа на «мою» Любу Т.Л.Пилецкая вот на этой фотографии:
Что же это за девушка? Герман представит нам «Любу Габай, сводную сестру Веры Николаевны Вересовой». Сразу оговорюсь, что слово «сводный» автором употребляется не совсем точно. Сводными полагается называть детей от предыдущих браков супругов, «сведённых» в одну семью. В трилогии же так зовутся и Люба с Верой, и Варвара с Евгением, имеющие одну мать, но разных отцов. Возможно, связано это с неудобопроизносимым и не слишком благозвучным словом «единоутробные», которое полагалось бы использовать. Ну, простим автора.
Мы застаём Любу в достаточно сложной ситуации: её, молодого врача, работающего (и прекрасно работающего – «поставила работу на "отлично"», по словам начальства) в «режимной полосе», преследует своими ухаживаниями некий Рахим Хамрадов, («один мелкий начальник»). Она в отчаянии: «Я не могу работать там, где меня считают шлюхой, разбившей семью». Однако местные власти то ли не хотят, то ли (скорее всего) не могут ничем помочь. «Я более месяца в своей комнате не ночую, живу бездомно — то у акушерки, то у фельдшерицы, то в ординаторской, даже в перевязочной спала. Бродит под окнами, зубами скрипит, спектакли свои всем показывает, стыдно же! Или рыдает на весь двор…»
Не выдержав, она, по собственным словам, «дезертирует»: «Дезертировала, несмотря на созданные ей замечательные условия».
Конечно, героиню можно осудить, что и не замедлит сделать Устименко. Но он не видит того, что уже успели заметить мы: Люба предельно честна, и если она решается на свой поступок, то только потому, что ничего другого уже не остаётся. Решается после очередной просьбы к начальству, очередного объяснения с обожателем, очередного бегства от него и очень откровенных её слов «Вы не даёте мне жить, понимаете — жить, я должна работать, думать, отдыхать, вы отравили, опаскудили мне работу, я ненавижу из-за вас даже это море…» Борется она и за свою любовь: «Ко мне сюда должен был приехать доктор Саинян, и я отменила. Ваш буйный идиот убил бы его, он меня предупредил — убью» (о её любви к Саиняну – подробный разговор впереди). Она просто не может «пренебречь», как советует ей начальство…
Прежде чем свести Любу с Устименко, Герман расскажет её историю. Мы узнаем, что они с Верой, хоть и жили, «как родные», но «совсем не походили друг на друга». И Герман даст ей поразительную характеристику: «Люба действительно была из "непрощающих". На самомалейшие людские подлости и даже слабости у неё словно бы был особо намётан глаз. Мгновенно примечала она ханжей и лицемеров, видела их насквозь и для уличения не жалела ни времени, ни сил». Увы, об этом Владимир Афанасьевич ничего не знает.
А мы знаем! И поэтому нас нисколько не удивит, когда по приезде в Унчанск она будет «нехорошо улыбаться», слушая жалобы Веры на мужа, который «совершенно беспомощен в смысле "достать"», когда скажет, что не стала в Москве звонить Цветкову («Я же к вам ехала, я с твоим Владимиром сегодня познакомлюсь, трудно мне»), хотя он и «всё мог обладить», и объяснит, почему приехала: «Если помнишь, Владимир Афанасьевич приписал в последнем вашем письме, что здесь нужны врачи. Ну, а получу работу, получу и крышу — так в жизни тоже случается. Так что тебе на шею я не сяду».
И не удивит и то, что «что-то едва заметно брезгливое сквозило в её прищуренном взгляде, в том, как иногда сбоку посматривала она на сестру, как мгновениями её коробило от Вериных понятий и взглядов». И для неё неприемлемо поведение Веры - она «без всякой интимности, сочувствия или родственности» посоветует: «Всё рассказать Владимиру Афанасьевичу. И покончить…» или – «Тогда прекрати раз навсегда эту канитель с Цветковым».
А после очень короткой встречи с Устименко, перед которой решила «всё понять сразу, сейчас, и раз навсегда определить свою позицию по отношению к этому человеку и к тому, что происходит в семье её сестры», а потому «не отрывала от него взгляда — взыскательного и пристального, словно пытаясь угадать в нём то, что не было ей пока видно», скажет «негромко и печально»: «Какое может быть ну? Уезжай от него к своему Цветкову, уезжай куда хочешь, но только не калечь, не ломай его жизнь».
И именно поэтому она, несмотря на предупреждения сестры, прямо скажет Владимиру Афанасьевичу: «Но вы меня не возьмёте… Потому что я со своей работы сбежала. Я дезертир. Оставила больных, оставила больницу и на рассвете сбежала». И найдёт в себе силы понять, почему потеряла его уважение…
Да, потом она всё же воспользуется связями сестры, чтобы получить назначение, - после того, как Евгений, услышав её заявление («Да, сбежала, дезертировала, причины неважны, если вы тут действительно начальство — определите на должность»), «пошёл вывязывать узоры и плести кружева» про трудности, не слушая сказанного дальше «А мне хоть и сверхдальняя, — без всякого надрыва перебила Любовь Николаевна, — мне любая периферия не страшна. И ещё одного отличного доктора к вам туда привезу…»
Но хоть и вынуждена будет пойти на компромисс со своей совестью, сама себе не изменит: и в ресторане, куда идёт скрепя сердце, «молчала, поглядывая исподлобья то на сестру, то на товарища Степанова», и Цветкову ответит «с ненавистью в голосе», вызвав несколько нервную реакцию: «Ах, вот что! — сказал он. — Понятно! Вы не союзница, вы враг! Но я великодушен. Я щедр сердцем и добр!» И дома скоро начнётся «незаметная для Устименки война между сёстрами».
«— Значит, ты за него, против меня? — спросила Вера.
— Ты даже не можешь представить себе, Верочка, как ты права».
И, пусть не видя этого, Владимир Афанасьевич приобретает верного союзника: «Люба… целиком, всем сердцем, всеми своими силами предалась Устименке. Она стала его постоянной заступницей и воительницей за него в чужой ему семье, она грубо и громко кричала на мать и сестру, она готовила ему еду повкуснее, она отстаивала его права у него за спиной». «И если посмеивалась над ним, то с какой-то странной целью — чтобы он вдруг вскипел, заорал, затопал ногами, перестал разводить "непротивление злу насилием", "наподдал тёще" и показал "им всем, где раки зимуют"».
Она умоляет Устименко взять её к себе: «Родственник, возьмите меня к себе в больницу. Я не подведу вас, я ещё выучусь на человека. Просто мне не повезло. Я ведь попала в переплёт довольно сложный…» Получает категорический отказ: «Нет. Я верю в то, что не могу на вас оставить больных. Я не могу вам верить — вот во что я верю». А ведь как он потом будет жалеть об этом!
Она получит назначение в санэпидстанцию, вызвав «следующую тираду» Устименко: «Будь я не подкаблучник, а волевой и положительный товарищ, я бы сейчас Евгению Родионовичу самый настоящий раздрай закатил. Но я — тряпка». Но Люба берётся за дело, не считаясь с интересами городских властей. И вот уже «товарищ Степанов» звонит с возмущением: «Слушай, Владимир, у меня к тебе дело. Накоротке так сформулирую: уйми сестрицу твоей жены... Две столовые опечатала, вокзальный ресторан опечатала, на заводе имени Профинтерна, в яслях и детском садике кухни и кладовки опечатала. Весь город гудит. Пищеторг в панике…»
Устименко ещё до конца не понял: «Может, и правда из Любы выйдет человек? Или рассчитала, что именно этим путем быстрее на поверхность выскочит? Кто их разберёт — сестриц». Но он уже всецело поддерживает её действия: «А пускай людей не отравляют. У вас что — неизвестно, какие там рыбные супчики состряпали? Не слышал? Короче, Женюрочка, я её укрощать не собираюсь. И имей, кстати, в виду, что ей ещё твои пищеторговские приятели взятки сулили, она это так не оставит…»
Когда произойдёт перелом? Может быть, когда, получив последнее письмо Оганян и узнав, что к нему назначен Вагаршак, он сам вызовет к нему Любу: «Здесь доктор Саинян, — стараясь говорить возможно чётче, произнес Устименко. — Он болен. Приезжайте ко мне сейчас…»?
Ашхен Ованесовна напишет: «Вагаршак… поедет к Вам. И Вы своротите горы». И очень скоро мы поймём, что «сворачивать горы» вместе с ними будет и Люба.
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь