Роман "Непрошенная свекровь". Дарья Десса
Глава 9
Слышны крики и ругань, когда мы подъезжаем к дому Евгении Максимовны, и голоса звучат так громко и агрессивно, что даже сквозь закрытые окна машины доносится каждое слово, и Рома выглядит заметно смущённым, когда возится с ключами, пытаясь открыть дверь, а я опускаю взгляд на Дашу, которая сидит сзади и смотрит на меня с лёгкой тревогой в глазах, и мне хочется сказать ей, что всё хорошо, но я и сама не до конца уверена в этом.
Как только Рома поворачивает ключ в замке и приоткрывает дверь, весь этот шум внезапно стихает, будто по мановению волшебной палочки, и в наступившей тишине мы входим в прихожую, где мимо нас быстро проносится Лиля и с грохотом поднимается по лестнице, а следом за ней, тяжело ступая, идёт Евгения Максимовна, и никто из них даже не оборачивается, чтобы поздороваться или хотя бы признать наше присутствие, и это создаёт ощущение, будто мы оказались в центре чужой семейной драмы, в которую нас втянули против нашей воли.
Рома говорит, чтобы мы с Дашей присели на диван в гостиной и подождали его, а сам начинает подниматься по лестнице, чтобы попытаться поговорить с Лилей и мамой и хоть как-то успокоить их, и чувствую, как мои руки слегка дрожат от напряжения, но стараюсь сохранять спокойствие ради дочери, которая сидит рядом и с любопытством оглядывает незнакомую комнату.
Лили я раньше не встречала, но сразу понимаю, что это именно она – те же тёмные черты лица, те же зелёные глаза, которые так напоминают Ромины, и та же густая тёмная шевелюра, которая, кажется, передаётся в их семье из поколения в поколение, но при этом вижу тёмные круги под её глазами, которые выдают сильную усталость и, к сожалению, делают её намного старше своего возраста.
И тут не нужно быть экспертом по запрещённым веществам, чтобы понять: Лилия крепко на них сидит уже много лет. Годы употребления всякой отравы не прошли для неё бесследно и оставили заметный отпечаток на внешности и здоровье – она старшая из троих детей, ей уже тридцать три, но выглядит измождённой и потрёпанной для женщины, которая должна быть в самом расцвете сил. Если такую встретишь на улице, то подумаешь, что ей около пятидесяти.
Дмитрий Иосифович сидит в кресле и, увидев нас, приветливо улыбается, и эта его улыбка кажется единственным островком спокойствия в этом доме, полном напряжения и криков.
– Привет, проказница, – говорит он, обращаясь к Даше, и в его голосе слышится непривычная мягкость, которая удивляет меня после того, как я привыкла к его обычной сухости и немногословности.
– Здравствуйте, – тихо отвечает Даша, но при этом улыбается и машет ему рукой, и я вижу, как он слегка кивает в ответ, и этот маленький жест почему-то греет мне душу.
– Может, вам чего-нибудь выпить? – спрашивает он, переводя взгляд на меня, и чувствую, что он пытается быть гостеприимным, хотя ситуация явно не располагает к чаепитию.
– Мы, наверное, не будем, спасибо, мы только что поужинали и выпили огромное количество молочного коктейля, так что, честно говоря, даже не представляю, куда можно впихнуть ещё хоть что-то, – отвечаю с улыбкой, стараясь говорить легко и непринуждённо, и он просто кивает, принимая мой ответ, и снова поворачивается к телевизору, который тихо бормочет в углу комнаты.
Наверху всё ещё слышны приглушённые голоса, но теперь они звучат гораздо тише, и я понимаю, что они специально стараются говорить сдержанно, чтобы не выносить сор из избы в нашем с дочкой присутствии, и это вызывает во мне смешанные чувства – и благодарность за то, что они пытаются сохранить приличие, и неловкость от того, что вообще оказалась в центре этого семейного конфликта.
– Я не буду это обсуждать при Оле! – доносится до меня громкий шёпот Евгении Максимовны, и слышу в её голосе раздражение и одновременно желание сохранить видимость нормальности.
– Тогда просто возьми себя в руки и отдай Лиле мои вещи! Это мои штаны, чёрт возьми, и ты не имеешь никакого права на них! – голос Ромы звучит уже громче. Чувствую, как его терпение начинает лопаться, а в его тоне появляются те самые нотки, которые уже научилась распознавать как предвестники вспышки гнева.
Через несколько секунд слышатся шаги и хлопанье дверьми. Лиля появляется на лестнице с ворохом одежды в руках, которую она быстро заталкивает в свою сумку, стоящую у входной двери. Её лицо всё ещё раскраснелось от переживаний, но она старается выглядеть спокойной, когда заходит в гостиную и садится рядом с Дмитрием Иосифовичем на диван.
– Привет, ты как? – улыбается она мне, и я вижу, как она пытается быть приветливой, хотя напряжение всё ещё чувствуется в каждом её движении.
– Нормально, а ты? – отвечаю, нервно улыбаясь в ответ. Мой голос, несмотря на все старания, звучит слегка неуверенно и натянуто.
– Ой, я просто прекрасно, просто мамочка наверху сводит меня с ума, как всегда! – говорит она, указывая пальцем в потолок. В её голосе слышится смесь горечи и сарказма, возникающая у людей, слишком долго терпящих чьи-то выходки. Хотя, если учесть пристрастие этой молодой женщины, то ещё неизвестно, кто больше терпит.
Замечаю, что Лиля говорит совершенно иначе, чем Рома. Его речь правильная и интеллигентная, а у сестры простая и грубая, почти уличная. Понимаю, что если бы она говорила с другим тоном, её слова могли бы звучать довольно агрессивно и вызывающе. Да к тому же она явно сдерживается, чтобы не материться в нашем присутствии. В противном случае наверняка бы её слова густо перемешались с нецензурными выражениями.
В этот момент в дверях гостиной появляется Евгения Максимовна и бросает на Лилю быстрый неодобрительный взгляд, полный осуждения и раздражения, но она тут же отворачивается от неё и, как ни в чём не бывало, начинает с большим энтузиазмом общаться с Дашей, будто хочет показать всем, что для неё самое главное – это внучка, а не ссора с дочерью.
– Ой, Дашенька, я только что нашла шоколадки, которые специально для тебя припрятала с самого Нового года! – говорит она с преувеличенной радостью и протягивает руку к моей дочери. – Хочешь, пойдём со мной на кухню, и я покажу тебе их?
Даша, конечно, соглашается, потому что шоколад для восьмилетнего ребёнка – это всегда событие, и они вдвоём уходят в сторону кухни, оставляя нас с Лилей и Дмитрием Иосифовичем в неловком молчании, которое становится ещё более тягостным, когда понимаю, что Рома всё ещё наверху и, видимо, пытается успокоить самого себя после только что произошедшей перепалки.
– Оля, можешь подняться на минутку, мне нужна твоя помощь с кое-чем? – слышу я голос Ромы, который стоит внизу лестницы и манит меня рукой, и я послушно поднимаюсь, оставляя Дашу на попечение Евгении Максимовны, и иду за ним наверх.
– Ты готова к этому? – шёпотом спрашивает Рома, и его голос звучит загадочно и немного тревожно. Внутри снова начинает нарастать напряжение, но киваю, собираясь с мыслями.
Когда Рома открывает дверь в комнату, просто замираю на пороге, потому что то, что вижу, не укладывается в голове – на полу почти нет свободного места, и передвигаться приходится буквально перешагивая через горы хлама, который громоздится повсюду: книги, газеты, настольные игры, коробки разных размеров, сумки и пакеты, всё это навалено в хаотическом беспорядке, покрыто слоем пыли и явно не перебиралось годами, и я чувствую себя так, будто попала в чей-то кошмарный сон, от которого хочется проснуться как можно скорее.
– Посмотри на это, – говорит Рома, протягивая мне коробку с печеньем, которая выглядит совершенно нормальной и даже не вскрытой, и я сначала не понимаю, в чём проблема, пока он не указывает на дату на этикетке: «Годен до 30 сентября 2017 года».
– Ничего себе, это же на девять лет просрочено! – шепчу, стараясь говорить как можно тише, чтобы никто случайно не услышал.
– Да, и таких коробок тут ещё пять штук, а также банки с шоколадными конфетами, пакеты с ирисками и разными сладостями, которые она скопила за долгие годы, – тихо объясняет Рома, и в его голосе звучит смесь горечи и усталости. – Каждый год она достаёт их на Новый год, но никому не разрешает их открывать, а потом, после праздников, снова уносит их наверх и прячет до следующего раза.
Оглядываю комнату и вижу старые коробки с паззлами, которые рассыпаются от времени, и они выглядят так, будто их выиграли в какой-нибудь телевизионной викторине ещё в начале восьмидесятых, и столько барахла вокруг, что я просто не знаю, с чего бы начать разбирать этот хаос, и вся эта грязь и захламлённость вызывают у меня приступ тревоги, от которого хочется просто развернуться и убежать из этой комнаты как можно дальше, потому что я чувствую себя здесь неуютно и даже немного виновато, будто вторгаюсь в чужое личное пространство, которое никто не должен видеть.
– А это что такое? – шёпотом спрашиваю, указывая на непонятный предмет желтоватого цвета, который лежит в углу и похож на отпечаток ноги, и от него исходит странный затхлый запах.
– Ах это, – говорит Рома с лёгким смущением в голосе. – Мама однажды сломала ногу, но я не помню точно, в каком году, мне тогда было около восьми или девяти лет, и она вынуждена была носить этот гипс всё лето, и постоянно жаловалась, что ему очень жарко и от него потеет нога, поэтому он и пожелтел... но самое странное, что вместо того чтобы выбросить его, хранит его здесь все эти годы.
Не хочу показаться грубой, но невольно отшатываюсь назад, когда ощущаю запах, который исходит от этого гипса – он такой затхлый и неприятный, что меня начинает мутить, и понимаю, что оставаться в этой комнате дольше просто невыносимо, и мне нужно срочно выйти на свежий воздух, потому что внутри разрастается чувство клаустрофобии, и я боюсь, что если не уйду сейчас, то станет совсем плохо.
– Нам нужно уйти отсюда, Ром, это не очень честно по отношению к твоей маме, – говорю мягко, стараясь не показывать, насколько мне на самом деле нехорошо.
– Ты права, прости, я просто хотел, чтобы ты увидела это своими глазами, – отвечает он, и в его голосе слышится лёгкое сожаление. – Когда рос, думал, что это нормально, но когда ты в машине напомнила про Плюшкина, я задумался, и мне стало интересно, что ты скажешь.
– Скажу о чём, если не секрет? – спрашиваю я, всё ещё пытаясь прийти в себя от увиденного.
– Да просто иногда мама делает много вещей, которые совершенно не поддаются логике, – пожимает он плечами. – Не понимаю, почему она не может остановиться или хотя бы попытаться разобраться с этим.
– А спор вы смогли уладить? – перевожу тему, потому что чувствую, что больше не хочу говорить о комнате и о том, что мы там увидели.
– Да, вроде бы да, – говорит он с облегчением в голосе. – Я заставил маму понять, что она ведёт себя нелепо и Лиля сможет действительно использовать эти вещи, в отличие от неё, и она наконец-то согласилась отдать их. По крайней мере, когда уходил, казалась спокойной.
– Это хорошо, – говорю с искренним облегчением, радуясь, что хоть один конфликт удалось уладить.
– К тому же, когда она поняла, что ты едешь со мной, ей стало очень стыдно, – ухмыляется Рома. – Больше не рискнула бы спорить при тебе, я уверен.
Когда мы спускаемся обратно вниз, Даша и Евгения Максимовна уже сидят за столом и уплетают новогодние шоколадные конфеты, и повисает неловкая тишина, которую никто не решается нарушить. Понимаю, что должна сказать что-нибудь, чтобы разрядить обстановку и не выглядеть невоспитанной гостьей.
– Вы обязательно должны прийти к нам на ужин как-нибудь на неделе, – говорю, пытаясь звучать приветливо и искренне, хотя внутри у меня всё ещё царит лёгкая паника от увиденного наверху.
– Ой, да, с удовольствием! – оживляется Евгения Максимовна, и я вижу, как её лицо освещается искренней радостью. – Мы как раз свободны в среду вечером, если вам удобно.
– Да, конечно, среда нас тоже устраивает, – отвечаю я, ощущая себя немного загнанной в угол, потому что не ожидала, что она так быстро согласится, но уже поздно отступать.
Мы быстро договариваемся о времени и прощаемся, и я чувствую облегчение, когда мы наконец выходим на свежий воздух, потому что атмосфера в этом доме начинает давить, и мне нужно восстановить дыхание и прийти в себя.
– Увидимся, Оля, – кричит Лиля, когда мы уже выходим за дверь, и я оборачиваюсь и машу ей рукой в ответ, чувствуя, как в душе просыпается что-то похожее на жалость к этой женщине, которая давно пошла по кривой дорожке.
Евгения Максимовна стоит у входной двери и смотрит, как мы садимся в машину, и она всё ещё машет нам, когда мы уже пристёгиваем ремни безопасности и начинаем отъезжать – жест, который напоминает мне мою бабушку, и от этого воспоминания на душе становится тепло и немного грустно одновременно.
Когда мы уже выезжаем на просёлочную дорогу, ведущую к нашему дому, телефон Ромы издаёт знакомый пиликающий звук, и он просит меня прочитать сообщение, потому что сам занят рулём.
– Конечно, – говорю я, беру его телефон из подстаканника и вижу имя отправителя. – Это Лиля...
– «Спасибо за попытку, Ром, но как только вы уехали, она забрала вещи из моей сумки и заперла их у себя в спальне. Ладно, ничего не поделаешь».
– О господи, – Рома рычит и качает головой, и вижу, как его руки сжимают руль чуть крепче, и на его лице появляется выражение полной безнадёжности.
– Ну, по крайней мере, ты попытался, большего ты сделать не мог, – пожимаю плечами, и в моём голосе звучит спокойствие, которого я на самом деле не чувствую, потому что внутри меня всё переворачивается от осознания того, что эта женщина никогда не остановится и будет продолжать контролировать всё вокруг, даже если это разрушает её собственные отношения с детьми.
«Вот уж никогда бы не подумала, что мне в жизни, после прочтения «Мёртвых душ», придётся столкнуться с Плюшкиным в реальности. Только в женском обличье, – думаю я. – Наверное, это какое-то психическое заболевание. Очевидно, мою потенциальную свекровь надо отвести к доктору. У неё явно с головой проблемы».