Богемия пятнадцатого века от Рождества Христова… (здесь и далее — автореферат курсовой работы студента культурософского факультута СПГСУ, текст проверен и прокомментирован профессором <…> см. Lj Казабон, читайте далее, пожалуйста)
Богемия пятнадцатого века от Рождества Христова — страна, где небо ещё не отделилось от земли, а рай от ада отделяет тонкая, как лезвие бритвы, полоска повседневности. Мир здесь соткан из веры, легенд и суровых будней — точно полотно, где золотые нити чудес переплетаются с грубыми шерстяными нитями навоза, пота и капустной похлёбки.
[К: Хорошее начало. «Тонкая, как лезвие бритвы» — отсылка к Хемингуэю, но уместная. Советую на досуге почитать «Историю частной жизни» под редакцией Арьеса и Дюби (том 2, «Средневековье»). Там подробно рассказывают, как пахла та самая капустная похлёбка и почему этот запах был частью теологии.]
В Kingdom Come: Deliverance эта ткань времён дышит в шёпоте ветра, мерцает в отблесках лунного света, звучит в молитвах, которые бормочут одновременно на латыни и на родном наречии, часто путая слова и смыслы. Здесь [коллега, графомания] крестьянин, крестясь на храм, тут же шепчет заговор от сглаза, а рыцарь, опоясанный мечом, верит, что увиденный во сне чёрный пёс — к смерти неминуемой. «Ибо несть власти аще не от Бога» (Рим. 13:1), — учит апостол, и каждый человек той эпохи знает это наизусть, но также знает, что власть Божья проявляется и в треске сухой ветки за спиной, и в удаче на охоте, и в том, удался ли хлеб в печи.
[Казабон: Для большинства чешских крестьян «знание наизусть» означало «слышал от священника, который сам путал слова». Латынь была языком божьим, но народ говорил по-чешски. Именно из этого языкового разрыва позже вырастет гуситская Реформация. Рекомендую книгу Йозефа Мацека «Гуситское революционное движение» — особенно главы о народном богослужении.]
Время Царства Божия
Век этот — на пороге великих потрясений. Гуситские войны ещё не грянули, но воздух уже сгустился, точно перед грозой, и пахнет грозой — озоном, страхом и жареным гусём.
1403 год от Рождества Христова. Чешское королевство раздирают распри. Король Вацлав IV, прозванный «Ленивым», променял царство на охоту, томится в венской тюрьме — по приказу его же брата, венгерского короля Сигизмунда. Тот самый Сигизмунд, который в декабре 1402 — январе 1403 года захватил и разграбил Кутну-Гору — город серебра, дававший в лучшие годы до двадцати тонн драгоценного металла ежегодно.
Представьте себе эту гору денег. А теперь представьте, как Сигизмунд и его наёмники-куманы эти деньги уводят, а заодно жгут, убивают и насилуют. Именно с этого разорения и начинаются беды нашего героя, сына кузнеца из Скалицы.
[К: Вацлав IV — фигура трагическая: он покровительствовал Яну Гусу (ещё профессора), а Сигизмунд строил из себя защитника церкви. Их братоубийственная война — это пролог к гуситским войнам. Про исторический контекст Чехии начала XV века лучше всего читать «Историю Чехии» под ред. В. В. Марьиной (М., 2018) — там всё разложено по полочкам. И да, «жареный гусь» — каламбур, достойный Бельбо.]
Мир, сказанный на ветер
Индро (по-чешски Йиндржих, но кто ж его таким именем кликать будет, когда есть короткое, как удар молота, «Индро»?) пока ещё не воин, не вор и даже не вор-воин, а всего лишь подмастерье у своего бати.
Жизнь его проста, как дубина: встань с петухами, помолись святому Элигию — покровителю кузнецов, парню надёжному, затем первый удар молота по раскалённому металлу — и короткий заговор на удачу, чтобы молот не сломался, а железо не пошло рябью. «В поте лица твоего будешь есть хлеб» (Быт. 3:19), — таков удел человеческий, и Индро его знает. Святой Элигий, говорят, сам был кузнецом и однажды подковал бешеного коня, перекрестив ему ногу. Если такой святой не поможет, то кто ж поможет?
[К: Святой Элигий — отличный выбор. В Средние века святых «специализировали»: Элигий — от болезней лошадей и кузнечных дел. А сам кузнец считался фигурой почти магической: работа с огнём и металлом роднила его с тайными силами. Подкова, которую он ковал, была оберегом. Мирча Элиаде в книге «Кузнецы и алхимики» подробно разбирает этот архетип.]
Один день из жизни сына
С утра пораньше отец посылает его [Индро] взыскивать долг с кузнеца Кунеша, человека настолько жадного, что он даже собственную скупость считает излишеством. Потом — купить уголь у местных торгашей, которые норовят подсунуть сырую кору вместо берёзы. И, наконец, главное: помочь отцу доделать заказ для самого сэра Ратцига — меч с гербом Скалицы.
Индро ворочает меха, раздувает горн, держит заготовку клещами, пока отец колдует с молотом. Времени на ерунду нет. Позже, после гибели отца, он вспомнит эти дни с тоской — единственное время, когда его жизнь имела простой и понятный смысл.
[Казабон: Меч с гербом — это не просто оружие, а знак сословной принадлежности. Для Индро этот меч — прикосновение к миру «благородных», который одновременно пугает и притягивает. Такая вот социальная драма в кузнечных мехах.]
Время Индро считает не по часам — где ж ему, подмастерью, часы взять? Часы в начале XV века — редкость и роскошь, доступная разве что богатым монастырям да панам вроде Радцига. Нет, Индро определяет время по колокольному звону, по смене сезонов и по хозяйственным приметам: «после сева», «перед жатвой», «когда у соседней коровы вымя налилось».
Также Индро знает сотню историй, которые слышал от матери, от отца, от стариков на посиделках. О Бивое и Пршемысле, прародителях чехов, которые вышли из-за гор и основали великий народ. О княгине Либуше, которая предсказала величие Праги — и, между прочим, сама выбрала себе мужа из простых пахарей, чем не феминистка XIV века? На посиделках у костра Индро травит байки — «Мохнатый королевич», «Про батрака, который всех птиц разумел». Публика хохочет, особенно когда он изображает голоса птиц.
[К: Княгиня Либуше — миф, но миф, формирующий идентичность. Примерно в те же годы Боккаччо в Италии писал «Декамерон» — такие же байки, только городские и более эротичные. Сравни две культуры: деревенскую устную и городскую письменную. Поставь ссылку на Боккаччо в своей курсовой, не пожалеешь.]
Божья седмица и зелья людские
В праздниках народного календаря Индро ориентируется, как рыба в воде.
В Йорданов день — окропить дом святой водой, «ибо Иоанн крестил водою, а вы… будете крещены Духом Святым» (Деян. 11:16), — так говорит Писание, но Индро знает и языческий обычай: после кропления нужно трижды обойти дом с зажжённой свечой, чтобы духи зимы не задержались.
В Зелёные святки — украсить избу свежими ветками, чтобы духи плодородия не обиделись. В ночь на Купалу — прыгать через костры, чтобы отпугнуть нечисть. (В прошлом году Индро перепрыгнул, зацепился штанами за головешку — нечисть, говорят, от такого зрелища сама в лес убралась.) В День святого Вацлава вся деревня собирается у церкви, а потом — общая трапеза с печёным вепревым коленом и медовыми пряниками.
Индро в такие дни объедается так, что потом три дня только и делает, что отдувается.
[Казабон: О христианизации языческих праздников написано много. Лучшее — статьи Жака Ле Гоффа в сборнике «Средневековый мир воображаемого». Он показывает, как церковь не смогла искоренить древние обряды, а лишь наложила на них свой календарь. Вепрь — символ плодородия, мёд — сакральный напиток. Так что Индро, сам того не зная, участвует в древней литургии земли.]
В быту — тысяча и одна примета. Красный угол в доме — святое место, там стоят иконы, там — «свет миру» (Мф. 5:14) в миниатюре. Плюнуть в красный угол — грех смертный. Подковы над дверью кузницы — оберег от злых духов. Рушники с вышитыми узорами — чтобы сглаз отвести. Когда приходит хворь, Индро топает к знахарке. Та шепчет заклинания, настаивает зверобой, делает припарки из ромашки. Позже, во время своих странствий, Индро сам освоит алхимию — у травницы Кунуты, женщины суровой, как зимняя дорога, и у шарлатана в Ледечко, который больше похож на вора, чем на лекаря, но зелья варит отменные.
Научится варить приворотное зелье (действенное — проверено на дочери мельника), противоядия (тоже действенные, но с побочкой в виде зелёного цвета лица) и «Сонное зелье», от которого жертва засыпает так крепко, что её можно обворовать, побрить и нарядить в женское платье — и она не проснется.
[Казабон: «Алхимия» в игре — это смесь рациональной медицины и магии. Советую «Травник» Петруса Испанского (будущего папы Иоанна XXI) — там есть рецепты, которые до сих пор работают. А приворотное зелье — это уже область «народной магии», о которой писал Е. Е. Левкиевская в «Славянском обереге». Кстати, «Сонное зелье» — точный аналог средневековых анестезирующих смесей на основе мандрагоры и белены. Страшно, но эффективно.]
Господь, домовой и святая вода
Индро — человек синтеза. Он искренне молится в церкви, но и не забывает оставить угощение для рарашека — домового. «Не можете служить Богу и маммоне» (Мф. 6:24), — сказал Христос, но Индро служит и Богу, и духам, и не видит в этом противоречия. Он исповедуется в грехах и тут же, выйдя из церкви, трижды сплёвывает через левое плечо. Для него нет противоречия: Бог на небе, духи — в лесу и под полом, всё это единая картина мироздания, где каждый элемент имеет своё место и значение.
[Казабон: «Рарашек» — чешский домовой. Исследователи называют это «двоеверием», но термин не совсем точный. Скорее, «бытовой синкретизм». Крестьяне не делали различия: святая вода защищает от злых духов, а угощение для домового — та же страховка. Классическая работа Б. А. Успенского «Филологические разыскания в области славянских древностей» (М., 1982) поможет тебе разобраться.]
Вера как подлог, или как ложь правила миром
[Казабон: Здесь я, как научный руководитель, вставляю в твою работу обязательный экскурс о подлогах. Без него твоя картина Средневековья будет неполной.
В Средние века подлоги были не просто мошенничеством, а инструментом власти. Самый знаменитый — «Константинов дар» (Donatio Constantini), документ, согласно которому император Константин Великий якобы передал папе Сильвестру и его преемникам светскую власть над всей Римской империей. Этот текст был состряпан в папской канцелярии в VIII веке (между 750 и 800 годом). А в IX веке он вошёл в «Лжеисидоровы декреталии» — сборник, который ложно приписывался Исидору Севильскому.
Церковь использовала эти фальшивки как юридическую базу для своих притязаний. Споры о подлинности велись веками. Император Оттон III ещё в X веке подозревал неладное. Данте в «Божественной комедии» (Ад, песнь 19, строки 115–117) восклицал с горечью:
Я бы в речах излился громословных;
Вы алчностью растлили христиан,
Топча благих и вознося греховных.
Вас, пастырей, провидел Иоанн
В той, что воссела на водах со славой
И деет блуд с царями многих стран;
В той, что на свет родилась семиглавой,
Десятирогой и хранила нас,
Пока ее супруг был жизни правой.
Сребро и злато — ныне бог для вас;
И даже те, кто молится кумиру,
Чтят одного, вы чтите сто зараз.
О Константин, каким злосчастьем миру
Не к истине приход твой был чреват,
А этот дар твой пастырю и клиру!»
Пока я пел ему на этот лад,
Он, совестью иль гневом уязвленный,
Не унимал лягающихся пят.— Данте (Лозинский)
Окончательно подлог доказал в 1440 году гуманист Лоренцо Валла, заложив основы современной текстологической критики. Он проанализировал язык документа и показал, что в IV веке таких слов и оборотов не могло существовать.
Забавно, что Индро со своими приметами и домовым оказывается честнее папской курии. Он верит в то, что реально для него: в силу молитвы, травы, доброго топора. А папские писцы верили только в свою власть и подделывали документы, чтобы её удержать. Об этом стоит помнить, когда мы обсуждаем «книжность» и «письменную культуру» Средневековья.
Рекомендую прочитать Лоренцо Валлу «Рассуждение о подложности так называемого Константинова дара» (есть перевод на русский) и статью Юрия Лотмана «Выход из лабиринта» — она об Эко, но очень хорошо объясняет, как работает вера в подлинность текста. И, конечно, «Имя розы» Умберто Эко, где эти подлоги становятся сюжетообразующим элементом].
Ужицкий кюре, или О том, как пить и не терять лица
А теперь от веры — к её служителям. Отец Богута (в английской локализации — Годвин), священник в Ужице, — персонаж, достойный пера самого Сапковского.
Толстый, вечно подвыпивший ксендз, который по утрам служит мессу с таким видом, будто сам Христос спустился с креста, чтобы налить ему ещё. Ризы в пятнах от вина, проповеди он произносит, путая латынь с чешским, и вставляет в них такие бытовые подробности, что старушки крестятся, а молодые девицы краснеют. Он — младший сын знатного рода, был наёмником, прежде чем принять сан. Живёт с наложницей открыто. «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень» (Ин. 8:7), — говорит Христос, и Богута, кажется, эту фразу принял слишком буквально. И, что удивительно, — хорош священник. Когда в Ужицу приходит чума, он не сбегает, а остаётся и соборует умирающих, предварительно хорошенько накачавшись для храбрости. «Бог поймёт, — говорит он, заливая страх вином. — Ему главное, чтобы дело делалось, а не чтобы мы трезвыми были».
[К: Богута — воплощение карнавальной культуры, о которой писал Михаил Бахтин в «Творчестве Франсуа Рабле». Он смеётся над церковной серьёзностью, но при этом остаётся верным своему призванию. Это и есть подлинное средневековье: не пафос, а жизнь. Сравни его с падре Брауном из рассказов Честертона — итальянский священник-детектив, чешский священник-пьяница. Оба спасают души, но разными методами.]
Однажды Индро застаёт Богуту в таком состоянии, что тот принимает его за архидьякона и начинает исповедоваться в грехах, которые лучше не повторять вслух. «Сын мой, — говорит Богута, икая и пытаясь попасть пальцем в распятие, — Господь всеблаг. Но если ты украдёшь у церковной казны, я лично прослежу, чтобы ты горел в аду на самой большой сковородке. Сковородка, знаешь ли, тоже имеет значение». После этого он угощает Индро вином и рассказывает, как однажды перепутал святую воду с водкой и окропил прихожан так, что они начали петь «Короля Венцеслава» в три часа ночи.
Добрый король Венцеслав выглянул
В праздник Святого Стефана,
Когда снег лежал вокруг,
Глубокий, хрустящий и ровный.
Ярко светила луна в ту ночь,
Хотя мороз был суров,
Когда бедняк появился в поле зрения,
Собирая дрова на зиму.
«Сюда, паж, и встань рядом со мной!
Расскажи мне, если знаешь,
Кто такой вон тот крестьянин?
Где его жилище и каково оно».
[Казабон: «Король Венцеслав» — английская рождественская песня XIX века. В 1403 году её не мог знать никто. Это чистый анахронизм, но в игре он допустим, как и в постмодернистском романе. Эко позволял себе цитировать Борхеса в «Имени розы», так что Богута имеет право на свою маленькую шалость.]
Индро относится к нему с симпатией и лёгким ужасом. Потому что Богута — живое доказательство: священник — такой же грешник, как и все, только с чуть большим доступом к вину и исповедальне. И если даже Богута может быть услышан, то, может, и с простым кузнецом Господь тоже разговаривает? «Ибо нет лицеприятия у Бога» (Рим. 2:11), — и это утешает.
[К: Это подводит нас к важнейшему вопросу Реформации: нужен ли посредник между человеком и Богом? Гуситы ответят «нет». Богута своим примером тоже отвечает «нет», хотя и не осознаёт этого. Ирония судьбы: самый неканоничный священник оказывается ближе к евангельской истине, чем праведные формалисты.]
Разница в сословиях, или Пан Птачек и сын кузнеца
Ян Птачек из Троски — молодой пан, оруженосец. У него есть лошадь (не кляча, а настоящий конь), доспехи, слуги и целый гардероб одежды. А главное — время. Время на охоту, на турниры, на ухаживания. Индро, глядя на Птачека, испытывает смешанные чувства: пан относится к нему неплохо, но разница между ними как между соколом и воробьём. Птачек может позволить себе дичекрадство (за которое чуть не лишился головы), а Индро если и украдёт курицу, то лишь затем, чтобы не сдохнуть с голоду.
[К: Дичекрадство в средневековой Чехии считалось одним из самых тяжких преступлений, потому что охота была привилегией знати. Птачек, как благородный, мог откупиться или получить снисхождение. Крестьянин же рисковал рукой. Книга «Средневековое право Чехии» (на чешском; резюме на немецком есть в библиотеке РГГУ) подробно описывает эту систему неравенства. Но в игре, к счастью, Птачек и Индро находят общий язык. «Нет ни эллина, ни иудея…» (Гал. 3:28) — иногда это работает.]
Рациг Кобыла, или Рыцарь без страха и упрёка почти
А есть ещё Рациг Кобыла — гетман синьора Радцига, человек суровый, как зимняя дорога, и надёжный, как старый дуб. Исторический персонаж, между прочим, — в реальности его звали Рацек Кобыла из Дворце и Двойиц, он действительно был рыцарем при дворе Вацлава IV, а в 1416 году был зверски убит толпой шахтёров в Кутной-Горе.
[К: Включение в игру реального исторического лица, погибшего от рук восставших, — сильный ход. Это превращает игровой мир из сказки в трагедию. Сравни с другими историческими персонажами в литературе: король Ричард III у Шекспира, Жак де Молэ в «Маятнике Фуко». Реальность всегда сложнее вымысла, и разработчики это понимают.]
Индро встречает его после разорения Скалицы. Радциг — один из немногих, кто пытается организовать сопротивление. Он не носит золота, не пьёт лишнего, не рубит сплеча. Он — профессионал. Учит Индро не только владеть мечом, но и думать. «В бою главное — не нанести удар, — говорит Рациг, глядя на юношу своими стальными глазами. — Главное — не получить его в ответ. А ещё лучше — вообще избежать драки». «Блаженны миротворцы» (Мф. 5:9), — и Радциг это знает, хотя миротворцем его можно назвать с большой натяжкой. Индро эти уроки запоминает. Правда, не всегда следует.
[Казабон: «Не получить удар в ответ» — главный принцип выживания. В издательском деле, кстати, тоже работает. Если автор угрожает судом — лучше отступить. Проверено на личном опыте.]
Радциг — фигура трагическая в своей обыденности. Не герой, не избранный. Просто солдат, который делает свою работу. И когда приходит время, он готов умереть за своих людей. Индро, глядя на него, понимает, что такое настоящая мужская дружба: это когда ты готов прикрыть спину товарищу, даже если он вчера назвал тебя безмозглым щенком.
[К: «Прикрыть спину» — это и есть friendship. Как мы с Бельбо и Диоталлеви, когда пили мартини в «Пиладе» и никого не подставляли. Правда, План в итоге подставил нас всех. Но это другая история.]
Земля и карта, или Богемия, какой вы её не видели
Kingdom Come: Deliverance — точная копия реальной местности в Центральной Чехии [cм. здесь]. Разработчики из Warhorse Studios облазили каждый лес, каждый ручей, каждую деревню. В штате студии есть историк, Йоанна Новак, которая проверяет каждую деталь. «И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт. 1:31), — так и разработчики смотрели на свою работу. «Мы проектировали не только эстетические элементы средневекового мира, — говорит она, — но и уделяли пристальное внимание тому, как вещи создавались в прошлом: какие материалы использовались, какие технологии, цвета и общее мастерство».
[Казабон: Йоанна Новак — реальный доктор наук. Без неё игра была бы просто красивой картинкой. Пример того, как наука работает с индустрией развлечений. В «Гарамоне» нам таких консультантов не хватало: мы сами разбирались, что такое гематрия и нотарикон, а потом ещё объясняли авторам, почему они ошибаются. Рекомендую книгу «История и нарратив в видеоиграх» под ред. Хансена и Краузе (2020) — там есть глава о работе Warhorse.]
Вы идёте через лес — и он выглядит как настоящий чешский лес: берёзы, дубы, буки, подлесок. Вы поднимаетесь на холм — и перед вами открывается долина с рекой, мельницей и деревушкой, дымок из труб поднимается к небу, пахнет хлебом и коровьими лепёшками. Вы бредёте по дороге — и она колдобистая, грязная, с колеями от телег.
[Казабон: Эта дорога напоминает мне путь от «Гарамона» до бара «Пилад». Та же колдобина, тот же запах коровьих лепёшек. Правда, в Милане они назывались по-другому. Но суть та же: реальность всегда грязнее, чем её изображают в играх. И это прекрасно.]
Единое воображение, или Карта в головах средневековых людей
И всё же, при всей конкретике лесов и дорог, есть нечто, что связывает всех — и пана Птачека, и отца Богуту, и Рацига, и самого Индро. Это общий воображаемый мир. Карта, нарисованная не на пергаменте, а в их сознании.
[К: «Ментальная карта» (mental map) — термин Жоржа Дюби. Для Индро Богемия — это не абстрактное королевство, а конкретные деревни, леса, перекрёстки. Ад находится под землёй, рай — на востоке, царство пресвитера Иоанна — где-то за татарами. Эта карта оставалась неизменной до Великих географических открытий. Но встреча с мавром Мусой уже начинает размывать её границы. Советую сборник статей «Europe in the Middle Ages: A Mental Map» (под ред. К. Ленц, 2015).]
Для средневекового человека земля — плоский диск, окружённый мировым океаном. В центре — Иерусалим, пуп земли, «град великого Царя» (Мф. 5:35). На востоке — рай, откуда вытекают четыре реки, включая Нил и Тигр (Быт. 2:10–14). На севере — Ultima Thule, край вечного холода, где живут чудовища с глазами на животе. На юге — пекло. Запад — обычная Европа, там живут нормальные люди, хотя французы, конечно, странные.
[К: Чудовища с глазами на животе — из бестиариев. Бестиарии — средневековые энциклопедии, где правда мешается с вымыслом. Мы, читатели, тоже живём в бестиарии. Наши чудовища называются «интернет-тролли»; их глаза тоже на животе, потому что они не видят дальше своего пупка.]
В эту картину вписываются драконы (только на гербах), единороги (на картинках в бестиариях) и царство пресвитера Иоанна — легендарная христианская держава где-то за татарами. «За землями татар и персов лежит Эфиопия, где правит пресвитер Иоанн, великий царь, чьё царство простирается от края земли до края, и нет в нём ни бедности, ни зла», — писал в XIII веке путешественник Плано Карпини. Индро, слушая эти рассказы, верит: где-то там текут реки молока и мёда, а священники служат литургию на древних языках.
[Казабон: Пресвитер Иоанн — самый устойчивый миф Средневековья. Его искали, ему писали письма, в него верили. А потом оказалось, что его нет. Как Грааль, как План, как истина в последней инстанции. Но поиск всегда интереснее находки. Когда находишь — игра заканчивается. Когда ищешь — живёшь.]
И, конечно, ад — буквально под землёй, в пещерах и шахтах. «Низвергнул в ад, в бездну преисподнюю» (Ис. 14:15), — и для средневекового человека это не метафора. Индро, спускаясь в рудники Троски, верит, что там могут быть врата ада. Ещё бы: оттуда доносится смрад, слышен звон цепей. Люди крестятся и обходят то место за версту. Индро, вооружённый молитвой и крестом (и, для надёжности, добрым топором), спускается вниз. Там темно, сыро, пахнет серой и… жареным мясом? Оказывается, никакие это не врата ада, а разбойники с украденными курами. Но легенда остаётся. И долго ещё дети будут пугать друг друга «троскими вратами».
[К: Этот эпизод — прекрасная иллюстрация того, как рациональное объяснение (разбойники) не отменяет миф. Легенда о «вратах ада» переживёт и разбойников, и самого Индро. Как и наш План пережил нас. Это свойственно не только Средневековью, но и любым текстам, в которые верят достаточно долго.]
Иной среди своих, или Чужаки и легенды на краю мира
Мир средневекового человека был населён не только духами и святыми. В нём жили и другие люди — чужаки, говорившие на непонятных языках и молившиеся не так, как «мы». И это соседство тоже осмыслялось через Писание: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас» (Мф. 5:44), — но любовь к врагу не означала доверия.
[Казабон: Этот парадокс — любить, но не доверять — знаком каждому, кто работал в издательстве с авторами ПИССов. Мы их любили, но рукописи проверяли с подозрением.]
Вечный жид и пражский голем
Агасфер, сапожник, прогнавший Христа и обречённый на вечные скитания до Второго пришествия. Глиняный голем, оживлённый каббалистическими заклинаниями, чтобы защищать пражское гетто. Индро слышал эти истории от проезжих купцов. Он не знает, что такое «каббала», но звучит страшно. Индро крестится и отгоняет мысли. Но в глубине души ему интересно.
[К: Голем — это вообще моя любимая тема. Создан из глины, как Адам. Но в него не вдохнули душу, только буквы. И он живёт, пока буквы работают. А когда стираются — рассыпается. Не напоминает ли это наши тексты? Мы вкладываем в них буквы, они оживают. Перестаём читать — умирают. Страшно, правда? Про голема лучше всего читать у Иржи Лангера «Девять ворот». И у Борхеса, конечно.]
Евреи.
В Чешском королевстве еврейская община была одной из крупнейших в Европе. Церковь натравливала паству, обвиняя иудеев в ритуальных убийствах и осквернении гостий. Пражский погром на Пасху 1389 года устроили не чужеземцы, а сами чехи. «И было их великое множество, и убивали они евреев мужеского пола и женского, и младенцев грудных, не щадя никого», — писал современник. Индро евреев почти не встречает — их в сельской местности нет. Но слухи доходят.
[Казабон: О погроме 1389 года можно прочитать в «Хронике» Бенеша из Вейтмиле. К сожалению, тема антисемитизма в игре почти не раскрыта, но для исторического контекста это важно. Рекомендую книгу А. Б. Рановича «Первоисточники по истории раннего христианства» (М., 1930 — переиздана в 2010).]
Немцы и Ганза
Немецкие купцы доминировали в торговле, объединившись в Ганзу. В Праге и Кутной-Горе их речь звучала на рынках и монетных дворах. Индро настораживается, слыша немецкую речь, но торгует — без них не купить доброго сукна.
[К: Экономическая необходимость всегда пересиливает ксенофобию. Индро это понимает интуитивно. Торговля — лучший способ наладить отношения с чужими. Жаль, что политики этого не понимают до сих пор.]
«Половцы»
Куманы — кочевники, нанятые Сигизмундом. Для Индро они — воплощение ужаса: это они сожгли Скалицу, убили родителей. Но когда он встречает пленного кумана, то понимает: они такие же люди. «Ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми» (Мф. 5:45), — это открытие пугает его едва ли не больше, чем битва.
[К: Встреча с врагом, который оказывается человеком, — сильнейший момент в любой войне. В «Имени розы» таким врагом был инквизитор Бернард Ги. Он тоже оказался человеком. Но это не помешало ему жечь людей. Куман же просто наёмник. Может, поэтому его легче простить?]
Мавр Муса
Самая яркая фигура «инаковости» — учёный-медик при дворе Сигизмунда. Для Индро это шок. Он никогда не видел чёрного человека. Муса терпеливо объясняет: он из Мали, это далеко на юге, за пустыней. Индро в голове это не укладывается. Но тут же всплывают легенды о царе пресвитере Иоанне. Может, Муса оттуда? Нет, Муса мусульманин. Тогда кто же он? Так легенда сталкивается с реальностью и трещит по швам.
[К: Муса — лучший пример того, как «ментальная карта» начинает разрушаться. Человек из легендарного царства оказывается обычным учёным с иной верой. Это «шок реальности», описанный у многих путешественников. Советую книгу «Образы Другого в средневековой культуре» (под ред. О. Г. Эксле, 2004).]
Богемское королевство, империя и час Божий
А на фоне всех этих легенд, чужаков и приключений живёт большая история. Богемия начала XV века — эпицентр тогдашнего мира. Прага при Карле IV стала одним из красивейших городов Европы. Но империя, которую Вольтер назовёт «не Священной, не Римской и не империей», переживала глубокий кризис. И для современников этот кризис был не просто политическим, а космическим — пророчества Иезекииля и Даниила сбывались на их глазах.
[Казабон: «Священная Римская империя» — это оксюморон, который Вольтер подметил точно. Но для людей XV века она была реальностью, пусть и дырявой. И именно в таких дырах и рождаются новые смыслы — как гуситство, как чешская Реформация, как, в конечном счёте, европейский протестантизм. Индро стоит у истоков этого процесса, сам того не ведая.]
Каин и Авель на троне
Вацлав IV, прозванный «Ленивым», променял царство на охоту. Сигизмунд, хитрый и жестокий, в марте 1402 года захватил брата в плен, а в декабре начал военную кампанию. Для современников эта драма разыгрывалась по ветхозаветному сценарию. Вацлав — Авель, беззащитный перед коварством; Сигизмунд — Каин, поднимающий руку на брата. «Где Авель, брат твой?.. Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли» (Быт. 4:9-10), — и эта кровь будет вопиять долгие годы.
[Казабон: Архетип Каина и Авеля повторяется в истории бесконечно. В издательском деле тоже есть свои Каины и Авели — авторы, которые судятся из-за наследства, редакторы, которые воруют идеи. К счастью, у нас в «Гарамоне» до кровопролития не доходило. Но скандалы были.]
Хилиазм таборитов
XV век был временем апокалиптических ожиданий. Среди гуситских радикалов — особенно таборитов — широкое распространение получил хилиазм, учение о тысячелетнем Царстве Божием на земле. Вдохновляясь пророчествами Иоахима Флорского (XII век), который разделил историю на три эпохи — Отца, Сына и грядущую эру Святого Духа, — табориты уверовали, что именно их время стало преддверием Страшного Суда. Некоторые предсказывали, что мир закончится в 1420 году. Именно тогда, по их расчётам, должны были начаться решающие события — и действительно, гуситские войны вспыхнули как раз в это время, воспринимаясь радикалами как священная битва добра со злом, как прелюдия к очищению мира от грешников перед наступлением Царства избранных. «И будет в последние дни…» (Ис. 2:2), — и табориты верили, что эти дни настали.
Тем временем был и исихазм (греч. ἡσυχία — «тишина») — это православная аскетическая практика, уходящая корнями в раннее монашество. Исихаст стремится к «умному деланию» — непрестанной Иисусовой молитве, сосредоточению ума в сердце, обретению внутренней тишины, в которой человек может узреть нетварный Фаворский свет (тот самый, что видели апостолы при Преображении Господнем, Мф. 17:2). Это путь мистического созерцания, не имеющий ничего общего с ожиданием конца света. Исихазм процветал в Византии XIV века (Григорий Палама, защитник исихастов), а затем распространился на Афоне и в славянских землях, включая Россию. Но в гуситской Чехии им особо не занимались.
А вот массовые эсхатологические ожидания 1420 года — это плод хилиазма, учения о тысячелетнем Царстве Божием на земле перед концом мира. Эти идеи восходят к Иоахиму Флорскому (1135–1202), который пророчествовал о наступлении «эры Святого Духа», когда не нужны будут ни церковь, ни таинства. Пророчества иоахимитов подхватили радикальные францисканцы-спиритуалы, а затем и табориты во главе с Мартином Гуской. Они искренне верили, что в 1420 году начнётся Страшный Суд: безбожники (то есть все, кто не с ними) будут уничтожены, а избранные воцарятся на земле на тысячу лет. Табориты даже основали город Табор как оплот этого Царства, обобществляли имущество, ходили в белых одеждах. Всё это — классический хилиазм, питавшийся ветхозаветными пророчествами и Апокалипсисом. Стоит почитать о пикартах — самом радикальном крыле таборитов, которые договорились до того, что объявили себя безгрешными и отменили таинства. Впрочем, это уже тема для отдельного исследования.
[К: Если хочешь разобраться в этом подробнее, рекомендую работы чешского историка Франтишека Шмахеля (František Šmahel), особенно его книгу «Идея нации в гуситской Богемии». На русском языке есть классическое исследование Б. Т. Рубцова «Гуситские войны» (М., 1955), хотя оно, конечно, изрядно идеологизировано. А для общего понимания советую главы о хилиазме у Николая Бердяева в книге «Смысл истории». Бердяев, кстати, очень точно подметил, что русский коммунизм унаследовал эту хилиастическую интонацию. И про исихазм не забывай — это важная параллель: тишина, умная молитва, внутренний покой versus революционный шум, апокалипсис и переустройство мира силой. Одна из этих традиций — о спасении внутри себя, другая — о спасении через уничтожение других. Задумайся].
Индро, конечно, не знает таких тонкостей. Но он чувствует: воздух сгущается. В церквях проповедуют о конце света громче обычного. Старухи шепчутся, что скоро явится Антихрист. Может, Сигизмунд — и есть тот самый зверь из Апокалипсиса? «Кто имеет ум, тот сочти число зверя» (Откр. 13:18), — и Индро считает. И ему становится страшно.
[Казабон: Страх перед Антихристом — древний страх. В каждом поколении находятся те, кто видит зверя в соседе, в правителе, в инопланетянине. И каждый раз оказывается, что зверь — это просто человек. Или игра. Или книга. Или, как в случае с Сигизмундом, просто циничный политик, которому плевать на Апокалипсис, лишь бы корона не свалилась.]
Пергаментные окна, или Скрипторий как вселенная
И всё же, при всей силе устной традиции, приходит момент, когда Индро сталкивается с книгой. В монастыре Сазава.
Для человека, выросшего на сказках, книга — откровение. Слова можно зафиксировать на пергаменте, сохранить на века, передать точно, без искажений. «В начале было Слово» (Ин. 1:1), — и для средневекового человека это буквально: мир начался со слова, и книга — его отражение. Индро, который только недавно научился читать у писца в Ужице (заплатив ему пятьдесят грошей), с трепетом перелистывает страницы. Пахнет кожей, чернилами, пылью веков.
[Казабон: «Пыль веков» — точный запах библиотеки. Я помню его по Консерватории в Париже. Сладковатый, с нотками плесени и воска. И ещё — страха. Потому что книги не только читали, их боялись. И правильно делали. Я видел, что бывает с теми, кто читает слишком много. Мы с Бельбо и Диоталлеви — живой пример.]
В скриптории он видит разные манускрипты. Псалтири — для молитвы и защиты. Псалом 90, «Живый в помощи Вышняго», читают в опасных местах: «Яко Той избавит тя от сети ловчи…» — и идут в бой. «Золотая легенда» Иакова Ворагинского — бестселлер средневековья с драконами и мученицами. Бестиарии, где рядом со львами и волками соседствуют василиски и сатиры. И «Чешская хроника» Козьмы Пражского. «Свое повествование я начал от времени первых жителей Чешской земли; и о том немногом, что стало мне известно из преданий и рассказов старцев, я повествую, как могу и как умею, не из присущего людям тщеславия, а лишь из опасения, чтобы рассказанное мне не было предано забвению», — писал Козьма. Индро читает и поражается: его родная земля оказывается древнее, чем он думал. И у этой земли есть священная история.
[Казабон: Козьма Пражский — чешский летописец, аналог вашего Нестора. Он понимал главное: забвение страшнее смерти. Когда умирает память, умирает и народ. Индро, читая хронику, включает себя в историю. Это и есть национальное самосознание в его зародыше.]
Но есть и тёмная сторона. В монастыре хранятся Libri Prohibiti — запретные книги. Та самая «Некрономикон», выдуманная Лавкрафтом в XX веке, но в мире игры она существует и действует. Индро получает задание найти десять страниц, вырванных из этого гримуара и разбросанных по монастырю. Он крадёт ключи у библиотекаря, пробирается в запретный шкаф, читает заклинания на непонятном языке. И чувствует: книга может спасти душу, но может и погубить. «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», — сказал бы Шекспир, но Индро не знает Шекспира (тот еще не родился). Но Индро знает, что от некоторых книг лучше держаться подальше.
[Казабон: «Некрономикон» — это анахронизм, но какой вкусный! Лавкрафт придумал книгу, в которую поверили читатели. Игра сделала эту книгу реальной для Индро. А теперь мы, читая статью, видим, как миф о мифе обрастает плотью. Это, коллеги, и есть постмодернизм. Бельбо бы оценил. Эко бы поклонился.]
И здесь, кстати, самое время вспомнить, что у этой игры есть литературный отец. Даниэль Вавра, главный режиссёр Warhorse Studios, не раз признавался: его вдохновила «Гуситская трилогия» Анджея Сапковского. На конференции Digital Dragons в Кракове он показал портрет Сапковского, и зал взорвался аплодисментами. «Одни из лучших исторических книг о чешской истории написал польский парень, — говорил он. — Трилогия Сапковского — это очень верный исторический роман с оттенком средневекового фэнтези. Фэнтези, построенное на том, во что люди тогда верили: ведьмы, чёрные шабаши. Это было огромным влиянием на меня». Так чешская игра обрела польскую душу. И это, чёрт возьми, прекрасно.
[Казабон: Польская душа в чешской игре — как итальянский роман о средневековом монастыре, написанный профессором семиотики. Или как наш План, составленный из обрывков чужих бредней. Всё переплетено. Ничего оригинального. И в этом — вся прелесть культуры. Она не создаётся из ничего. Она пересобирается. Как Lego. Как текст.]
Ад под землёй и призрак в кладовой, или Суеверие на каждый день
Книга, даже самая страшная, не может заменить живого страха. И Индро сталкивается с ним снова и снова.
В замке Троски — слухи о вратах ада в старых рудниках. Индро спускается туда, вооружённый молитвой и крестом. Находит разбойников с жареными курами. Но легенда остаётся. В Ледечко он помогает мяснику Драгомире — в доме того, по слухам, поселилось привидение. Индро сжигает погребальные травы. Призрак исчезает. «Это была нечистая совесть, а не дух», — позже скажет Богута. Индро пожимает плечами: какая разница, если помогло? «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит» (Ин. 14:12), — но Индро не уверен, что к его сжиганию трав это относится. Но работает же.
[Казабон: «Работает же» — это простительный позитивизм. В Средние века не спрашивали «работает», спрашивали «угодно ли Богу». Индро нашёл свой критерий: если помогает людям — значит, угодно. Просто, но эффективно. Как молот.]
Покаяние у могилы святого Вацлава, или Отче наш в два голоса
И в конце концов, после всех битв, краж, пьянок с Богутой, тайных проникновений в библиотеки и встреч с чужаками, Индро приходит к покаянию.
Пан Птачек виноват в дичекрадстве. Индро вызывается пройти тропу покаяния за грехи пана. Отец Никодим назначает епитимью: сто раз прочитать «Отче наш» у могилы святого Вацлава.
Индро идёт туда на рассвете. Земля влажная, туман стелется над лугом. Он становится на колени перед старым камнем — местом, где, по поверью, земля ближе к небу, а молитва быстрее доходит до Бога. И начинает читать.
Сначала быстро, механически. Потом медленнее. С каждым «Отче наш» он вспоминает: отца, мать, друзей, погибших в Скалице; разбойников, которых он убил; священника Богуту, который, икая, благословлял его на битву; Мусу, рассказавшего о далёких странах; кумана, у которого, возможно, остались дети. «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (Мф. 6:12), — и он пытается простить. Себя в первую очередь.
И к сотому разу он чувствует странную лёгкость. Не потому, что Бог простил его — хотя, может быть, и поэтому. А потому, что он сам себя простил. За то, что выжил. За то, что не сдался. За то, что, несмотря на всю грязь этого мира, остался человеком. «Итак, если Сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин. 8:36), — и Индро чувствует эту свободу.
[К: Сто раз «Отче наш» — это не епитимья, это психотерапия. Индро проходит её блестяще. Адсон из Мелька тоже много молился, но его молитвы были о другом: о том, чтобы понять, почему библиотека сгорела, а он остался. Индро не задаёт таких вопросов. Он просто живёт. И, наверное, это мудрее.]
Он читает на чешском — языке своей земли. И на латыни — языке церкви, который он выучил по слогам. Два языка, одна молитва. Один Бог, одна земля, одна жизнь — пусть и прожитая в суровое время.
Na českém jazyce:
Otče náš, jenž jsi na nebesích,
Posvěť se jméno Tvé,
Přijď království Tvé,
Buď vůle Tvá jako na nebi tak i na zemi,
Chléb náš vezdejší dej nám dnes,
A odpust nám naše provinění,
Jako i my odpouštíme našim provinilcům,
Nepoved nás v pokušení,
Ale zbav nás zlého.
Nebo Tvé jest království a moc a sláva na věky.
Amen.
In English: Our Father, who art in heaven,
Hallowed be thy Name,
Thy kingdom come,
Thy will be done…
Два языка одной молитвы — это символ всей средневековой культуры.
Латынь — язык власти и веры, чешский — язык души и земли. Индро, не зная того, совершает акт перевода, который через несколько лет станет политическим. Гуситы будут бороться за литургию на родном языке. А здесь, у могилы святого Вацлава, этот перевод уже происходит. Тихо, без пафоса. Так и рождается новая эпоха.]
Солнце встаёт из-за леса, золотит верхушки деревьев. Индро поднимается с колен, отряхивает штаны. В кармане — пара грошей, краюха хлеба и фляга с вином (подарок Богуты). Впереди — новая дорога, новые грехи и новые покаяния. Но сейчас он свободен.
Ибо Deliverance — это не только избавление от врагов. Это избавление от самого себя прежнего. Того, кто боялся. Того, кто сомневался. Того, кто думал, что мир ограничивается Скалицей. «Познайте истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32), — и для Индро истиной оказалась не только Библия, но и книга, и меч, и кружка вина с весёлым священником, и встреча с мавром, и прощение самому себе.
[К: «Истина сделает вас свободными». Но какая истина? Та, что в Библии? Или та, что в книге, которую вы держите в руках? Или та, что в игре? Или та, что в комментариях на полях этой статьи? Я не знаю. И, кажется, не хочу знать. Потому что поиск истины — это и есть свобода. А находка — это конец игры.]
Теперь Индро знает: мир огромен. В нём есть место и еврею-ростовщику, и немецкому купцу, и мавру из Мали, и легендарному царю пресвитеру Иоанну, и даже дураку священнику, который путает святую воду с водкой. И все они, каждый по-своему, ищут одно и то же — Царствия Небесного.
Правда, не все находят. Но Индро — нашёл. Хотя бы на сегодня.
[Казабон: «На сегодня» — честная оговорка. Завтра начнётся новый квест. Новое задание. Новая книга. И снова придётся искать. Но в этом и есть смысл. Не в находке, а в поиске. Как учил наш общий знакомый Умберто Эко: «Истина — это то, что вы находите, когда перестаёте её искать». Парадокс. Но он работает.]
Crede firmiter et pecca fortiter.
Amen.
Автор: TEMFOURD
Оригинал: Воображаемое Средневековье, или Как Индро из Скалицы Богу молился, чертей боялся и книги читал