Дочка толкнулась – коленкой или пяткой, не разберешь, – и я остановилась посреди детского магазина, не дотянувшись до ценника на кроватке.
Продавщица покосилась с сочувствием. Наверное, решила, что мне плохо – живот на восьмом месяце, лето, духота, ноги как тумбы. А мне было хорошо. Просто дочка напомнила о себе, и я подумала: скоро. И сразу – о бабушке.
О том, что она не увидит эту кроватку, не потрогает перекладинки, не скажет что-то вроде:
– Ну и цены нынче, Полька, караул.
Бабушка Фаина ушла позапрошлым летом. А мне двадцать восемь, и через месяц я стану матерью. И вот что не дает мне покоя – не страх перед родами, не бессонница, не отекшие щиколотки. Меня мучает вопрос, на который я, кажется, давно знаю ответ: как можно родить ребенка и уйти? Просто уйти, к другой жизни, к другому мужчине, к другим детям…
Моя мать это сделала, а бабушка меня вырастила.
***
Мать звали Лилия. Красивое имя для некрасивой истории. Ей было девятнадцать, когда она родила меня. Главной целью в этом предприятии был не ребенок, а отец ребенка. Парень из обеспеченной семьи, длинноногий, в хорошей куртке, с машиной.
Лилия решила, что младенец – это якорь, парень никуда не денется. Парень делся. Через три месяца, бесшумно. Остались я, прабабушка и бабушка Фаина.
Прабабушка продержалась недолго, ушла, когда мне не было и трех лет. Что я помню о ней? Теплые колени и запах топленого масла. Все. А мама Лиля к тому времени уже порхала по вечеринкам. Длинная, нескладная, с непослушными прядями, которые вечно торчали из-под заколок. Щурилась, будто вглядывалась в какую-то свою, лучшую жизнь, которая была ей обещана, но никак не наступала.
Она заходила иногда. Привозила плюшевого зайца или шоколадку, целовала меня, я помню запах ее духов, сладкий, приторный, взрослый. И уезжала.
Потом нашла того, кого искала: мужчину с квартирой и зарплатой, Дмитрий, кажется. Родила ему сына и дочь. Я к ним приезжала один раз, во втором классе, бабушка отвезла, потому что «ребенок должен знать мать».
Дмитрий смотрел на меня с вежливым ужасом, словно я была чужой собакой, которую привели без предупреждения. Лилия суетилась, поглядывала на часы.
– Ну вот, Полинка вся в меня, – бросила она и потрепала меня по макушке.
Я не была в нее. Дети – получается, мои брат и сестра – играли в другой комнате и ко мне не вышли. Больше мы туда не ездили. И я перестала ждать.
Тут вот что важно: я не рассказываю это с обидой. Обида – это когда ты чего-то хотел и не получил. А я получила.
Только не от матери.
***
Бабушка Фаина была женщиной грузной, массивной, с коротко подстриженными седыми волосами. Руки у нее были загорелые до черноты – от стирки, от готовки, от вечной возни. Блузку носила простую, хлопковую, заправленную в юбку. Ходила по квартире в разношенных тапках, от которых по линолеуму шел мягкий, шлепающий звук.
Мы жили во Владимире в панельке на Комиссарова, в районе Доброе. Район был именно что добрый: зеленый, тихий, с тополями вдоль дороги. На углу стоял магазин, куда бабушка ходила каждый день. Квартира была двушка, маленькая. Но бабушка умудрялась разместить в ней целый мир.
Она водила меня в сад, потом в школу. Учила читать по толстым книжкам без картинок.
– Картинки отвлекают, Полька, – говорила она, тыча пальцем в страницу. – Голова должна сама рисовать.
Учила вязать, я ненавидела это, путала петли и роняла спицы, но к пятнадцати годам связала ей шарф, кривой и длинный, как такса. Бабушка носила его всю зиму.
А блины у нее выходили такие тонкие, что просвечивали. Пироги – мягкие, пышные, с капустой и с яйцом. По субботам вся лестничная клетка пахла так, что соседи находили повод зайти. Бабушка не гнала: ставила чайник, резала пирог и слушала.
Кто-то жаловался на давление, кто-то на детей, кто-то на цены. Сама она говорила мало.
– Руки есть – значит, все будет, – повторяла она.
Вечерами мы читали, по очереди, вслух, как в каком-нибудь старом кино. Бабушка любила толстые романы и детективы, а я – все подряд. Между прочим, именно она подсунула мне первую книгу про балет, и я загорелась. Записалась в танцевальную студию при Доме культуры, потом не вылезала оттуда до самого выпускного.
В школе у меня были подруги, и бабушка принимала всех. Мы устраивали дискотеки прямо в зале, двигали стол, включали музыку на стареньком магнитофоне, танцевали до одури.
– Потише там! – кричала бабушка из кухни, хотя сама с удовольствием притопывала.
Я поступила на хореографию на бюджет и начала подрабатывать еще на первом курсе, вела детские группы в той же студии, где когда-то занималась сама. С первой зарплатой примчалась домой, руки у меня тряслись – не от холода, а от того, что я точно знала, куда пойдут эти деньги.
– Бабуль, мы делаем ремонт.
Она посмотрела на меня поверх очков, которые носила для чтения, круглых, с толстой оправой, перемотанных изолентой на левой дужке.
– Полька, ремонт – это катастрофа.
– Ну и хорошо. Начнем с твоей комнаты.
Начали с ее комнаты – обои, потолок, новый карниз. Потом взялись за кухню. Я сама красила стены, стояла на табуретке и ругалась, потому что краска капала на волосы.
– Левее, Полька! Вот тут подтек, видишь? – командовала бабушка снизу, подавая валик.
– Бабуль, ты хуже прораба.
– Прораб бы тебя давно уволил, – хмыкнула она и пошла ставить чайник.
А потом я научила ее пользоваться компьютером. И она оказалась способной ученицей. Через месяц уже сама смотрела ролики про садоводство и писала мне сообщения с тремя восклицательными знаками и смайликами, которые ставила не туда.
Потом мы завели двух котов, рыжего и полосатого. Оба толстые, ленивые, оба спали у бабушки в ногах. Она делала вид, что они ей мешают, но на ночь подвигалась.
***
Тамара Григорьевна появилась в нашей жизни случайно, как появляются лучшие вещи.
Она жила этажом ниже, одна. Муж ушел давно, дети разъехались и звонили по праздникам. Женщина мягкая, с русыми волосами, спрятанными под платок, который она не снимала даже дома. Ходила в стеганом халате, карманы которого были набиты всякой мелочью. Губы у нее были обветренные. Она любила стоять на балконе в любую погоду и смотреть на двор.
Однажды вечером мы с бабушкой хохотали слишком громко, кажется, бабушка рассказывала, как рыжий кот стащил котлету прямо со сковородки. Тамара Григорьевна поднялась к нам и позвонила в дверь. Стояла на пороге, переминалась, мяла в руках пакет с банкой абрикосового варенья.
– Я тут услышала, что у вас весело, – проговорила она. – Дай, думаю, зайду. А то у меня тихо как в библиотеке.
Бабушка взяла ее за локоть и усадила за стол. Налила чаю, отрезала пирога. И с тех пор Тамара Григорьевна приходила каждый день. Не как гостья, а как своя. Приносила варенье из своего сада – абрикосовое, вишневое, из ранеток.
Она стала нашей. Это произошло незаметно: вчера чужая пенсионерка с нижнего этажа, сегодня часть семьи. Бабушка звала ее «Тамарка», а та звала бабушку «Фаинка», и они могли часами сидеть на кухне, перебирая ягоды.
– Фаинка, а каша у меня вчера подгорела, – жаловалась Тамара Григорьевна.
– Потому что ты молоко жалеешь, Тамарка. Сколько раз говорила, не жалей молоко.
Я возвращалась к ним поздно, после работы в студии с детьми, усталая и голодная, а они все сидели.
Именно Тамара Григорьевна заметила первой.
Она пришла ко мне в комнату как-то утром, рано, я еще не оделась, и прикрыла за собой дверь. Лицо у нее было другое, не обычное.
– Деточка, – начала она тихо, и я похолодела, потому что Тамара Григорьевна никогда не говорила тихо. – Бабушка твоя... Ты давно ее к врачу водила?
Я закусила губу. Я заметила – и задвинула подальше, как задвигают вещи на верхнюю полку шкафа, чтобы не видеть. Что бабушка стала медленнее ходить. Что тяжело поднимается по лестнице. Что забывает, куда положила ключи, а потом стоит в коридоре и смотрит на стену с таким видом, будто ждет, что стена подскажет.
Мы отвезли ее к врачу в тот же день. На автобусе по Горького, мимо Золотых ворот – бабушка смотрела в окно и молчала. Тамара Григорьевна сидела рядом и держала ее за руку.
***
Бабушка прожила долгую жизнь. Хорошую жизнь. Она ушла в позапрошлом июле, когда за окном стояла жара, а тополиный пух залетал в комнату через открытую форточку.
В последние дни она почти не вставала, но голова была ясная. Лежала на своей кровати, и смотрела, как я режу ей яблоко тонкими дольками.
– Полька, – позвала она тихим голосом.
– Что, бабуль?
– Горжусь тобой.
Я села на край кровати и взяла ее руку. Загорелую, ослабевшую, с узловатыми пальцами. Руку, которая учила меня держать спицы, переворачивать блины, завязывать шнурки. Я хотела ответить что-то большое, что-то правильное – и не смогла.
Голос сел, и все, что вышло, было:
– Спасибо тебе. За все.
Она прикрыла глаза и кивнула. А потом попросила не плакать долго:
– Всему свое время, Полька. И слезам тоже.
Когда она ушла, я позвонила матери. Так положено: все-таки родная дочь. Мама Лиля приехала в темном платье, с дорогими часами на запястье. Стояла в стороне, руки сложены перед собой, лицо спокойное. Не плакала ни разу за всю церемонию. Ни одной слезинки. Поглядывала по сторонам, как человек, который отбывает повинность и считает минуты.
А мои подруги, Светка, Женька, Рита, плакали навзрыд. Взрослые женщины, у каждой свои дела и заботы, а стояли и плакали. Потому что бабушка Фаина была для них тоже своя. Кормила пирогами, пускала на дискотеки, давала советы, которые они запоминали на годы.
Светка потом написала мне: «Твоя бабушка была лучшей бабушкой на свете. Она была и нашей».
Мама Лиля ушла первой. У порога остановилась, поправила сумку на плече.
– Ну, Полина, если что – звони, – обронила она, не глядя мне в глаза.
Я кивнула. Она вышла. Часы на ее запястье блеснули на солнце.
***
Я пережила это. Не сразу, не легко, были ночи, когда я просыпалась и слушала, не шлепают ли тапки по коридору. Не шлепали. Коты ходили по квартире и мяукали, они тоже искали…
Но я пережила. Потому что бабушка научила меня главному – не жалеть себя слишком долго. Руки есть – значит, все будет.
Сейчас я стою в детском магазине на Комиссарова, через два дома от нашей панельки, и выбираю кроватку для дочки. Дочка толкается, я глажу живот и думаю: ты будешь знать, кто тебя любит. С первого дня. Без оговорок.
Тамара Григорьевна ждет меня дома. Она обещала помогать, и я знаю, что она будет. Потому что есть люди, для которых чужой ребенок не бывает чужим. Бабушка была такой. Тамара Григорьевна – такая. И мои подруги, которые уже натащили мне гору вещей, словно я рожаю тройню.
Продавщица подошла, уточнила, нужна ли помощь. Я показала на кроватку: белую, простую, на колесиках.
Дома я застелю ее одеяльцем, которое нашла в бабушкином шкафу – маленьким, стиранным сто раз, мягким, как марля. Бабушка укрывала им меня, когда я была совсем крошечной. Теперь им будет укрыта моя дочь.
Как можно родить ребенка и уйти? Видим, есть люди, которые не умеют любить – они не плохие, не злые, просто не умеют. А есть те, кто выбирает любить, даже если это трудно, даже если это не их обязанность. Бабушка выбрала это. И Тамара Григорьевна выбрала.
И я – я тоже выберу любить своего ребенка.
Спросите меня, знает ли о моей беременности мама Лиля? Нет, не знает. Все говорят, что надо сказать ей, внуков, мол, чаще любят сильнее детей. Но я не уверена.