Я смотрела в экран ноутбука и не верила своим глазам. Улица такая-то, дом семь, квартира сорок один. Это был адрес добрачной квартиры Игоря. Он никогда не говорил, что собирается продавать ее, у него там были жильцы, и вот тебе раз… Выставлена на продажу. Да с чего бы это?!
Я позвонила, мне ответила женщина, представившаяся хозяйкой. Не риелтором. Хозяйкой. В мужниной квартире хозяйничает какая-то женщина. И давно, интересно?
Я решила ехать.
***
Я поднялась на четвертый этаж и еще на лестничной площадке почувствовала запах. Духи, густые, сладковатые, с ванилью. Их я впервые унюхала на воротнике рубашки Игоря в марте и уговорила себя, что мне показалось.
Дверь мне открыла высокая женщина в белой блузке и юбке-карандаше, на каблуках, надо сказать, довольно высоких для будничного показа квартиры. Каштановое каре, улыбка…
Сережки, длинные, серебристые, покачивались при каждом повороте головы.
– Вера Сергеевна? Добрый день! Я Жанна. Проходите, я вам все покажу.
Я пожала ей руку, крепкую, сухую, и переступила порог. Красивая? Кто-то сказал бы, что да. Я бы сказала: ухоженная, уверенная в себе, из тех, кто знает, как она выглядит, и получает от этого удовольствие. Лет на девять моложе меня, если считать. А я, конечно, считала.
В прихожей пахло одеколоном. Не Жанниными духами, те здесь были фоном, привычным, въевшимся в стены, а мужским одеколоном, терпким, с бергамотом. Я покупала Игорю этот одеколон каждый год на Двадцать третье февраля столько лет подряд, что уже не помню, когда начала.
Руки сами полезли в карманы жакета, и я сжала их там в кулаки, коротко, на секунду, чтобы Жанна не заметила. На вешалке висела мужская куртка, темно-синяя, легкая, с капюшоном.
Я заказывала ее на маркетплейсе прошлой осенью, когда Игорь пожаловался, что старая промокает.
– Квартира двухкомнатная, – затараторила Жанна, цокая впереди по ламинату. – Ремонт свежий, делали для себя. Кухня – просто подарок для панельного дома, ну вы понимаете. Окна на юго-запад, солнце после обеда.
Я кивала и отмечала детали, профессиональная привычка, я много лет редактирую чужие тексты. Зеркало в прихожей из знакомого магазина, у нас дома такое же стояло, пока не треснуло. Обувница знакомой модели. И эта куртка на вешалке, которую я сама выбирала ему по размеру и цвету. Получается, он надевал ее сюда и оставил…
На кухню Жанна впорхнула первой, щелкнула выключателем и развернулась ко мне с видом экскурсовода у главного экспоната.
– Гарнитур встроенный, техника вся остается. Столешница из камня, мойка врезная.
Кухня была хорошая, надо отдать должное. На маленьком столике у окна стояли две пиалы на блюдцах, перевернутые донышком вверх, солонка с перечницей, салфетница в горошек. Все говорило о быте на двоих. Я отметила это спокойно.
А потом я увидела чашку в сушилке. Белую, с синей полоской и маленьким сколом на ободке. Я купила ее на фарфоровом заводе в Гжели, куда мы с Игорем заезжали по дороге из Суздаля еще до того, как по стране и по миру разгулялась одна известная болячка. Набрала тогда целый пакет: чайник, сахарницу, четыре кружки с блюдцами.
Одна разбилась, вторую отдала маме, третья стоит дома, а четвертая, значит, вот она, на чужой сушилке.
Мысль мелькнула, мелкая, быстрая, а если прямо сейчас сказать? Но я отодвинула ее и пошла за Жанной дальше. Еще рано.
Или, может быть, мне не хватало храбрости. Тогда я еще не понимала.
***
В спальне стояла кровать, шкаф-купе и тумбочка с будильником, старомодным, с двумя звоночками наверху. У нас дома стоял такой же. Игорь терпеть не мог просыпаться от телефона и каждое утро будил меня этим дребезжанием в шесть пятнадцать. Оказалось, человек с двумя домами заводит два будильника…
Я открыла шкаф-купе. Жанна дернулась, но промолчала, ведь покупатель имеет право. На плечиках висели две рубашки Игоря и женский халат: персиковый, махровый, с вышитой буквой «Ж» на кармане.
– Хозяйский? – кивнула я на халат.
Жанна потянулась к сережке и промолчала.
На полочке в ванной комнате стояли бритва, пена, одеколон. А рядом – женский шампунь, кондиционер, маленький флакон духов.
Жанна стояла в коридоре и смотрела на меня иначе, настороженно, будто почувствовала перемену, но не могла ее озвучить.
– Все хорошо? – спросила она.
– Да. Покажите кухню еще раз.
По дороге на кухню Жанна положила руку на живот, чуть задержала, будто проверяя что-то. Живот под блузкой был чуть округлый. Вероятно, Игорь готовился к новой жизни, не закрыв старую.
***
На кухне я подошла к сушилке, взяла чашку со сколом и перевернула донышком вверх. Поставила на стол перед Жанной. На донышке фломастером мелким убористым почерком было написано: «Игорю от Веры. Гжель, август».
Жанна посмотрела на надпись, потом на меня. Потом снова на надпись. Лицо побелело так, что проступили веснушки под пудрой. Рука потянулась к сережке, замерла на полпути.
– Вы... – начала она.
– Жена. Я жена Игоря.
Жанна опустилась на табуретку и закрыла лицо ладонями.
– Он…он же говорил, что разведен, – сказала она, не отнимая ладоней от лица. – Показывал свидетельство. Бумагу. С печатью. Мельком правда.
Свидетельство о разводе с печатью. Мельком. В первую секунду я почувствовала не злость, злость пришла позже, а что-то похожее на оторопь, это ведь не слабость и не мальчишество. Это целый проект.
Человек сделал документ, чтобы обманывать двух женщин одновременно, и обе ему верили.
– Я не знала, – Жанна смотрела мне в глаза, вцепившись пальцами в край стола. – Правда не знала.
Я ей поверила. Может, потому что увидела не соперницу, а еще одну обманутую женщину.
Потом я сделала то, чего не планировала. Пальцы потянулись сами. Я сняла с вешалки куртку, которую заказывала на маркетплейсе, забрала с сушилки чашку. Зашла в ванную комнату за одеколоном.
Жанна смотрела на меня с табуретки и не двигалась.
– Это мои вещи, – сказала я спокойно. – Куртку я заказывала, чашку я покупала, одеколон я дарила. А квартира это его добрачная. Но нашу с ним квартиру я включу в раздел имущества. Передайте ему, если увидите его раньше меня.
Я договорила и удивилась, до чего спокойно вышло. Жанна хотела что-то сказать, но не смогла, а потом проговорила тихо:
– Мы хотели ребенка завести, с прошлой зимы планировали.
Я посмотрела на ее живот, потом ей в глаза.
– Мне жаль.
Я обулась в прихожей, не торопясь застегнула каждую молнию. У зеркала задержалась. На меня смотрела невысокая женщина с короткой стрижкой, в коралловом жакете, с пакетом чужих-своих вещей и обручальным кольцом, которое смотрится сейчас на пальце почти карикатурно.
– До свидания, Жанна.
На лестничной площадке я прислонилась к стене спиной, выдохнула с шумом, закрыла глаза. Ноги подгибались, во рту пересохло. Постояла я так с минуту, а потом расправила плечи и пошла вниз.
***
К Новому году я впервые за всю замужнюю жизнь наряжала елку одна. Маленькую, настольную, большую ставить было некому и незачем.
Мы развелись. Квартира по тому адресу оставалась за Игорем, конечно же. Игорь приезжал дважды, названивал, просил открыть, но дверь осталась закрытой. Потом он перестал приезжать.
Жанна, как я потом узнала, выставила его через неделю после нашего разговора. Родила зимой, живет у матери.
Мы не общаемся и вряд ли будем. Но я иногда думаю о ней и о ребенке, и мне бывает не по себе.
В том, что я поступила правильно, я не сомневаюсь. Но иногда, прокручивая в голове диалог с Жанной, мне кажется, что я чего-то ей не сказала или не сделала.
Может, нужно было поступить с ней как-то иначе… Жестче, что ли?